Глава 4. Рождение легенды

 

Колоссальные отличия между «Роллингами» и мной, едва мы познакомились, сперва были более кардинальны, чем даже музыка. Я был молодым семьянином с женой, 9-и месячным ребенком и каждодневной работой. После первоначальных сексуальных проблем в нашей совместной жизни Дайэн забеременела в феврале 1961-го. Обрадованный грядущим появлением малыша, я обклеил спальню обоями, повесил занавески, приделал к стенам крючки-вешалки и розетки и вскопал палисадник. Квартира нуждалась в большом ремонте перед тем, как туда должны были доставить ребенка: она была настолько сырой, что это могло представлять опасность для его жизни. Во время моей полупрофессиональной работы в “The Cliftons” перспектива стать отцом виделась мне одновременно и радостной, и тревожной.  Где взять деньги ? А потом, спустя примерно месяц, у Дайэн случился выкидыш.  Доктор посоветовал нам немедленно зачать еще одного ребенка, и  к августу Дайэн была снова беременна. Стивен Пол Уаймен родился 29 марта 1962 года в роддоме “Stone (sic!) Park”, Бекнем. Я работал в “Sparks”, когда раздался телефонный звонок, возвестивший о том, что я стал отцом; мои товарищи по работе вышли и купили сигары, чтобы отметить это событие.

В то время Чарли Уоттс как раз покинул “Blues Incorporated”. Алексис  Корнер объяснил это так: «Чарли работал визуализатором в рекламном агенстве, а также был неплохим ударником. Когда “Blues Incorporated” решили стать профессионалами (для того, чтобы играть полупрофессионально, было слишком много работы), то он отказался. Он не счёл это достаточно надежным делом».

«Причина, по которой я покинул “Blues Incorporated”, — говорит Чарли,  — заключалась в том, что я не был достаточно хорош. Они были настолько фантастическими музыкантами, что я не мог за ними успеть. Когда я ушел, то мое место занял Джинджер Бейкер, а я покочевал по нескольким разным группам. Как-то так я играл одновременно за три команды».

На дворе стояла середина декабря, когда я вошел в “Stones” после моего странного «прослушивания» 7-го числа. Я по-прежнему работал в “Sparks”, но теперь “The Cliftons” распались. 12 декабря Дик Тейлор сыграл на бас-гитаре на концерте «Роллингов» в их родных пенатах – на рождественских танцах в Колледже искусств в Сидкапе. Я должен был играть вместо него, но я в это время работал. Они также только что сыграли в южном Оксни близ Уотфорда, где участников в группе было больше, чем фанов в публике. Но 14 декабря, после работы, я вернулся с Тони Чэмпэном, чтобы повидать их снова – на этот раз у них на квартире в Челси. Там стоял настоящий дубак. Мы принесли немного рыбы с жареной картошкой  и поделились ею с Брайаном, Майком и Китом. Они почти голодали, живя в основном на грант Джаггера в 7 фунтов.

Дорис Ричардс: «Видели бы вы только эту квартирку в Челси!.. Она выглядела так, как будто в ней  прошли военные действия. В ней валялось столько барахла, что она была похожа на мусорный контейнер. Я выступала в качестве их бесплатной прачки. Те рубашки, что они отдавали мне в стирку, выглядели так, будто их носили по две недели кряду. Я знала, что у них часто совсем не бывало денег. Я присылала Киту наличность, когда только могла, а также сумки с едой, потому что я знала, что они потратят все деньги не на хороший, полноценный обед, а на сигареты».

На каждого, кто посещал их квартиру, они неизменно набрасывались в поисках еды, сигарет и монет для автомата, который был установлен у единственной электрической конфорки. В ту горестную зиму трое «Роллингов» почти все дни лежали в постели, чтобы согреться. На горизонте пока не брезжил ни единый огонек славы, который мог бы хоть чуть-чуть поднять их боевой дух.

Их квартира выглядела абсолютной дырой, чего я никогда не забуду – и создавалось такое впечатление, будто в ней недавно разорвалась бомба.  В передней комнате, выходившей окнами на улицу, стояла двуспальная кровать с кучей тряпья вокруг неё. На ней спали Брайан и Кит. Задняя комната, намного меньшая, была за Миком.

Подобной адской кухни я больше нигде и никогда не видывал– она была вечно забита до отказа немытыми тарелками и всякими отходами. Они испытывали странное наслаждение, демонстрируя мне их залежи, которые состояли из сорока дурно пахнущих бутылок из-под молока, сложенных в кучу прямо на яичную скорлупу. Весь потолок был испещрен рисунками, которые они наносили на него дымом от горящих свечей. (Освещение состояло из единственной голой лампочки).

Их привычки были просто отвратительны: они любили плевать на стены, а потом называть свои плевки разными именами, которые были накорябаны тут же, на стенах, в зависимости от цвета плевков: Желтый Хамфри, Зеленый Гилберт, Алый Дженкинс,  Крапчатый Перкинс. Я так и не понял, почему же они так себя вели. Хотя Кит и вырос в рабочей семье, Брайан и Мик были из благополучных домов. Наверняка всё дело было не только в отсутствии денег – скорее всего, это был так называемый «богемный страх».

Их нездоровый юмор проявлялся в типичном трюке, который они устраивали в туалете. Каждый, кто осмеливался зайти туда (а это было решение не из легких), наверняка думал, что провода, обвитые вокруг сливного бачка, были частью примитивной усилительной системы «Роллингов». Но правда была еще более сюрреальной. Они провели к туалету микрофон от магнитофона, который стоял в другой комнате, и потом эти записи проигрывались каждому, кто приходил к ним в гости.

Они были больше других похожи на битников, но в них было нечто превосходившее собой, как я понял чуть погодя,  те убогие условия, что они были вынуждены терпеливо сносить каждый Божий день. Брайан, Мик и Кит были очень способными и  четко мотивированными бездельниками,  и надеялись (несмотря на превалирующие трудности), что их преданность музыке для меньшинства однажды пробьет себе дорогу в большой свет и вытащит их из прозябания.

Мик, студент экономикс и политических наук, кажется, единственный обеспечил себе будущее в том случае, если у него ничего не выйдет с «Роллингами». Он распространялся о том, как станет адвокатом, журналистом или политиком. Кит, профессиональный Тедди-Бой, плевал  в свое пиво, чтобы его больше никто не посмел выпить. У него не было никаких планов в плане работе. Брайан же просто считал музыку своим призванием. У всех у них волосы спускались  гораздо ниже ушей, а в те дни это было редким явлением.

Температура в квартире была такой же, как и на улице, и нам приходилось сидеть в пальто. Собственно, сидеть было не на чем, кроме как на полу или на двуспальной кровати. Единственный стул о трех ножках служил ловушкой. Брайан, Мик и Кит предлагали его каждому постороннему, и в конце концов заходились в хохоте над тем простаком, который пробовал на нем усидеть.

На мою вторую репетицию мы перенесли наше оборудование в близлежащий “Wetherby Arms”.  На этот раз, скорее всего разогретые рыбой и разговорами, все они были более дружелюбны.  Я принес с собой свой самодельный бас, но, кажется, им больше понравились звук и внешний вид моего дорогого “Vox Phantom” . Мне не было дано формального предложения работать в группе, но казалось, что я был вроде как принят. Они сказали мне, что мое первое выступление вместе с ними будет в субботу 15 декабря 1962-го, и предупредили, чтобы в тот день я послал кого-нибудь к ним на квартиру.

Выйдя из ней, Брайан, Мик , Кит и я сели на автобус до Патни, предварительно поцапавшись с кондуктором, который не желал впускать нас в салон с нашими гитарными чехлами и усилителями. В конце концов он поддался, но мы начали бузить, и он всю дорогу грозился выкинуть нас на улицу. Концерт в молодежном клубе был обломным. Мы сыграли два сета, исполнив аутентичный блюз, песни Чака Берри и один номер Фэтса Домино. Народ как будто вымер. Брайан забрал все деньги, которые мы заработали, себе, сказав, что они пойдут на «жизненные» расходы по квартире. Вот таким был мой первый концерт со “Stones”.

Кит говорил: « Оказалось, что Билл реально может играть. Сначала он был очень несобран, но постепенно начал играть очень естественные, свингующие бас-линии. Но Билл не был постоянным игроком. Он играл с нами и приходил на репетиции, но иногда не мог отыграть концерты, так как ему нужно было работать».

Для столь организованного и методичного парня, как я, присоединиться к подобной разухабистой организации было делом далеко не простым.  Ян Стюарт вспоминал: « «Роллинги», все тогда еще  неженатые, отнеслись к Биллу с пониманием. Мы договорились, что он станет играть с нами лишь в том случае, если это посулит ему хорошие деньги.  Если же денег будет мало, то он останется у себя дома».  Мало? Очень часто денег не было вообще! В первые недели и месяцы слово «деньги» было для нас просто неудачной шуткой. Мой второй концерт, 21 декабря, был в джаз-клубе “Picadilly”, где нам пообещали, что мы станем участниками 3-х часового шоу.  Везде были развешаны рождественские декорации, но никакой публики не было и в помине. Пришло  только около десяти человек, и мы играли для себя, как будто репетировали. В какой-то момент Кит  упал со сцены – кажется, он был подшофе. Сколь малые деньги это нам ни принесло, все они были снова конфискованы Брайаном на «квартирные нужды». С приближением Рождества Кит отметил свой 19-й день рождения временным устройством на работу в качестве почтальона.

«Мик, Кит и Брайан голодали, — вспоминал Стю. – Мы с Биллом покупали им еду на те небольшие деньги, что оставались от наших зарплат.  Обычно я приходил к ним сразу после работы в шесть вечера, и они по-прежнему были в постели. Когда мы с Биллом приходили, то вели  их за собой неподалеку в бар “Whimpy”, чтобы покормить.

Я пришел в квартиру на Эдит-гроув 22 декабря 1962 года. Тогда мы все поехали на метро к Илингу, а потом пошли в Илингский джаз-клуб -  в узкую и длинную комнату с крохотной сценой в глубине с одной стороны, и баром —  с другой. Публика, таким образом, разрывалась на две части. Я помню, как Стю поиграл на пианино в течение минуты песню Мадди Уотерса “I Put A Tiger In Your Tank”, и перед тем, как мы закончили её,  я уже видел, как он выпивает в баре с друзьями!

Брайан, Кит и Мик отметили свое Рождество в рабочем кафе. В 1962-м мир поп-музыки еще  не сулил им никакой карьеры, и  о перспективе стать профессионалами невозможно было и думать. Но внутренний голос подсказывал мне, что я должен зацепиться за них и, несмотря на столь отталкивающие и хаотические обстоятельства, что-то незримое  влекло меня к «Роллингам» самым странным и непостижимым образом.

В конце концов среда засосала меня  в нечто, уже терпеливо поджидавшее своего момента славы. Несмотря на различия в возрасте и социальные условия, сила их молодости, революция в тогдашней моде и импульс от новой музыки, которую создавали сами молодые, я присоединился к коллективу, который позднее станут называть Величайшей Рок-н-ролльной Группой Мира. В 1963-м мы сменили свое название с “The Rollin’ Stones” на “The Rolling Stones”, и начало карьеры этой группы было более похоже на басню, чем на свершившийся факт, так как все те невероятные происшествия и отдельные факторы, что в будущем выдвинут «Роллингов» на вершину, невозможно было ни рассчитать, ни предугадать.

Яну Стюарту, который был полностью предан группе, вручили в компании, где он работал, несколько акций из контрольного пакета, и он благоразумно продал их, на вырученные деньги купив  фургон «Фольксваген», чтобы возить в нем группу.

В квартиру на Эдит-гроув переселился парень по имени Джимми Фелдж. Он работал на полиграфическом предприятии. Его домашняя гигиена оставляла желать лучшего и постоянно «прогрессировала». Кит описывал его как «самую отвратительную личность в мире.  Ты входил, а он стоял на верху лестницы абсолютно голый с грязными кальсонами на голове и плевал на тебя».

Моему пришествию в «Стоунз» сопутствовали еще два важных события, хотя я все еще не собирался бросать свою работу в следующие восемь с половиной месяцев. Перво-наперво я решил  интегрироваться в их клуб, отрастив себе волосы и зачесав  их вперед. Мой приход в кафе “ABC”   —  нашу точку сбора возле Илингского  джаз-клуба, прямо перед концертом 5 января,  -  был встречен громким возгласом одобрения со стороны Мика, Кита и Брайана. Весело запрыгав от радости при моем появлении, они были очень обрадованы тем, что я примкнул к ним и визуально. Я сразу же стал чувствовать себя в их компании как дома, и теперь они начали излучать даже некоторое количество теплоты.

Второй шаг был менее приятным, но более важным. Мы вроде как собрались для ничем не примечательного концерта в клубе “Ricky Tick” в Виндзоре на следующей неделе. Это был хороший вечер: американские служащие в публике понимали чикагский ритм-энд-блюз, который мы старались  из себя изобразить. Но когда мы упаковывали своё оборудование после шоу, ребята сказали Тони Чэмпэну, что он уволен. Он был вне себя от гнева. Оттолкнув меня в сторону, он сказал мне: «Ну же, Билл, давай уйдем и создадим новую группу». Я ответил, что мне неплохо и в «Роллингах». Он покинул нас с лицом, бордовым от злости.

За несколько дней до этого Брайан, Мик и Кит снова пришли к Чарли Уоттсу, который по-прежнему жил дома со своими родителями в Нисдене, и на этот раз он согласился присоединиться к «Роллингам» на постоянной основе, одновременно днем работая  графическим дизайнером. «Я увлекался современным джазом, — вспоминает Чарли, — но у меня была своя теория о том, что ритм-энд-блюз выйдет на большую сцену, и я хотел быть на ней. «Роллинги» были замечательными, так что я присоединился к ним». Стю вспоминал — когда стало ясно, что с группой должно произойти нечто важное: «Мы сказали Чарли: «Слушай, ты уже в группе, вот  и сказочке конец», и Чарли ответил: «Ага, все правильно, но я еще не знаю, что на это скажет мой папа». Тони Чэпмэн, позднее размышляя о своем увольнении,  был до боли откровенен: «Чарли бесконечно лучший ударник, чем я. А я в меру ужасен».

Тони Чэпмэн: «Когда я покинул «Стоунз», то создал оригинальный состав “The Preachers” вместе со Стивом Кэрроллом.  Прямо перед тем, как Стива убили, мы сменили наше название на “The Herd”, и к нам присоединился Энди Баун.  Потом у нас был еще один гитарист по фамилии Тейлор. А потом к нам примкнул Билли Гафф, который выкинул меня. Тогда я создал вторых  “The Preachers”, с Питером Фрэмптоном».

И вот «Роллинги» — Мик, Кит, Брайан, Чарли, Стю и я – впервые сыграли вместе 14 января 1963-го в “Flamingo”, Сохо. «Роллинг Стоунз»,  к которым я присоединился, были ведомы Брайаном Джонсом. Для миллионов людей, которые  считают их группой Мика Джаггера, может показаться шокирующим тот факт, что в 1963-м Мик был просто певцом. Тем не менее, не было никаких сомнений в том, кто руководил группой во всех направлениях.  Брайан задавал тон частью потому, что он собрал всех музыкантов воедино, но в основном из-за того, что главной материей на той стадии была музыка, а Брайан был самым продвинутым в том, чтó мы играли. Он и Кит Ричардс отрабатывали на своих гитарах те песни, которые должны были войти в наш репертуар.

Брайан не просто был главным в «Стоунз». В те дни он был также и бизнес-менеджером. Он собирал и контролировал все деньги с наших концертов и делил их на пять, чтобы заплатить нам – иногда. Перед тем, как мы получали нашу наличность, он  вычитывал то, что (как он говорил) было необходимо для покрытия трат: бензин, телефон, гитарные  струны и даже плата  за еду и квартиру, которую он делил с Миком и Китом. Мы никогда не узнаем, куда же ушла некоторая часть тех денег. Он хитрил с нами, и мы знали это, но он был настолько энергичным лидером, что никто не задумывался о каких-то там лишних фунтах для Брайана. Он даже написал письмо  в радиопрограмму Би-Би-Си “Jazz Club” – весьма амбициозный шаг в те годы, и попросил у них прослушаться.  Мы были больше настроены на улучшение нашей музыки, чем на споры о доходах, и все уважали его как лидера.

«Роллинги» в музыкальном плане полностью опирались на страсть Брайана к американскому сельскому блюзу. Его знание этого предмета было впечатляющим, а его неподдельная любовь к нему просто не могла не трогать за душу. Вкусы Брайана были очень земными, неутонченными, без каких-либо оглядок на коммерческую популярность. Брайан и Кит приучили меня к музыке, о которой я знал очень мало: мне нравился в основном американский поп, хиты, которые я слышал по радио – классные вещи, но это отстояло на множество миль вдаль от тех эзотерических творений малоизвестных артистов, которых они все время обсуждали между собой.

Когда кто-либо, кто попадался в поле зрения группы, был настроен не на их волну, подобно тогдашнему мне, то «путешествие» с ними обещало быть очень некомфортабельным. Они были похожи на частный клуб, к которому ты либо примыкал, либо полностью избегал. Любовь к их музыке была обязательной; правда, мне не пришлось с этого начинать, но я был легок на подъём. После работы с Сирилом Дэвисом и его “All Stars” я как-то вечером совершил прорыв, скопировав стиль «блуждающего баса» у их басиста Рики Брауна (иногда известного как Рики Фенсон). Я помню, как Брайан окинул меня взором и сказал: «Эй, вот это хорошо. Откуда ты этому научился ?» В тот момент я присоединился к группе на качественно ином уровне.

Присутствие Брайана было определенно электризующим моментом. Мика – тоже, но странным образом, и мне всегда казалось, что Мик по характеру был более застенчивым: я не припомню, чтобы в те дни он излучал столь же магическую ауру. Когда мы играли блюз, я не думаю, что кто-то вообще обращал внимание на Мика. Более важным был тот саунд, который Брайан извлекал из своих слайд-гитары и губной гармоники. Мик тоже играл на гармонике, но Брайан делал это лучше, более с выдумкой.

Брайан был самим воплощением экстраодинарности: радушным, настоящим блюзовым пуристом, писавшим полные энтузиазма письма от имени «Стоунз» в музыкальные газеты и к различным людям, так или иначе полезным для нашей музыки.  Другая сторона его личности жаждала попасть в гедонистический мир богатых и знаменитых поп-звезд. За свою короткую жизнь он сполна удовлетворил обе этих амбиции, но его здоровье не смогло с этим совладать.  Изучая его жизнь,я открыл то, что привело Брайана -  и «Роллингов» — в движение. Те события, что вели нас от голодания до вершин, сочетали в себе тяжкий труд, ощущение темпа времени и просто удачу. А также мы знакомились с нужными людьми в нужное время – с людьми, которые нуждались в «Стоунз» так же, как и мы – в них. Например, в пабе “The Red Lion”, Саттон, 9 января 1963 года, в поддержку нам снова выступала группа “The Presidents” со своим певцом Глином Джонзом. Он работал звукорежиссером в студии IBC и позднее cыграл важную роль в нашей карьере.

Первые ветра перемен в установившемся порядке вещей как в социальном, так и в музыкальном плане начались еще прошлым ноябрем 1962 г., когда «Битлз» попали в хит-параде со своим дебютным синглом “Love Me Do», в конце концов достигшим 17-го места. Ни «Битлз», ни «Стоунз» тогда еще не могли понять важность своих тогдашних достижений: привлечение тинейджеров из диксиленд-джаз-клубов в рок-н-ролльные заведения. Сотни поп-групп по всей Британии намеревались наконец разжать мертвую хватку традиционного джаза, установившуюся в то время. То, что «Битлз» делали в “Cavern”, мы делали в клубах из окружения “Ricky Tick” и Илинга.

У «Стоунз» уже были целых две жемчужины в короне для того, чтобы пробраться в джазовые заведения Сохо. Джаз-клуб “Flamingo” на 33-й Уордор-стрит был местом для тусовок «кул-джаза», и промоутеры представляли нас как «оригинальный ритм-энд-блюз, в главных ролях «Роллинг Стоунз» и их гость». Наш концерт 14 января 1963 года обозначил собой дебют нашего «нового» состава: Джонс, Ричардс, Джаггер, Стюарт, Уаймен и Уоттс. Но джазовая толпа встретила нас с холодком. Мы были слишком рок-н-ролльными для большого контингента чернокожих в публике,  у которых в кумирах ходил Джорджи Фейм, тамошний регулярный артист. Он был невероятно хорошим пианистом и вокалистом, которого достаточно доброжелательно сравнивали с основной массой джазовых исполнителей. Позднее он рассказал нам, как однажды он стоял у бара, весь такой крутой, смотрел на нас и думал: «Кто ж  такие эти юные ученички ?»

Другой цитаделью был “Marquee”, которым владели Джон Джи и Харольд Педлентон. Мы им никогда не нравились, и они считали нас опасной угрозой для джазового статус-кво. И это чувство было взаимным. Мы относились к ним и к им подобным  как к музыкальным снобам, желавшим лишь саботировать наш музыкальный  прогресс. Что было самое странное в отношении к нам Педлентона – это то, что его соратником по Национальной Джазовой Федерации был Крис Барбер – настоящий прогрессивный человек в музыке и великий чемпион блюза.

Для нашего первого концерта в “Marquee”  10 января 1963 г. меня представили со сцены как Ли Уаймена. Это было имя моего товарища по Королевским ВВС, которое мне всегда очень нравилось; оно звучало более забористо, чем Билл Перкс, и так как Брайан Джонс по-прежнему величал себя Элмо Льюисом, я с тех пор решил, что больше не буду Биллом Перксом – музыкантом из поп-группы.

Мы были вторыми в одной программе с очень влиятельной ритм-энд-блюзовой группой Сирила Дэвиса “All-Stars” из 12 человек, в которой участвовали весьма уважаемый пианист Ники Хопкинс, а также гитарист Берни Уотсон, который сидел за своим усилителем спиной к публике, а на голове у него лежал носовой платок, и он играл отличные ходы. Группа Дэвиса нравилась всем «Роллингам»: то, как она интерпретировала  «глубокое чувство» Чака Берри, просто нужно было раз услышать, чтобы поверить в него. Когда мы во второй раз поддерживали Сирила в “Marquee”, он добавил в свой состав трех чернокожих девушек – “The Velvettes”, чтобы они подпевали.  Крис Джаггер описывал Сирила Дэвиса как парня, похожего на банкира. «Он обычно носил голубую рубашку и наяривал на своей гармонике  с таким чувством, как это можно было ожидать только от чернокожего. В то время это дьявольски захватывало».

Те дни не посулили «Роллингам» никаких прибылей. Более того, некоторые из концертов влетели мне в копеечку. После обычного Брайнского списка на вычет на расходы по квартире, гитарные струны, гармоники и т.д., в некоторые вечера нам платили всего по 6 шиллингов каждому, и мне было  куда как более накладно ехать в клуб из юго-восточного Лондона. Но группа только начала склеиваться. Ударные Чарли казались мне более простыми для игры под них, чем в случае с Тони Чэпмэном. Чарли мне тоже очень нравился. Ритм-секция – Чарли, я и Стю – имела и еще одну общность помимо музыки: днем мы все работали. Формально Мик еще ходил в ЛШЭ, но его посещения были хаотичными, и трио на передней линии по-прежнему склонялось к битническому стилю жизни в надежде на то, что однажды каким-нибудь образом маета клубной работы превратится для нас в настоящую карьеру.

Для Брайана это было гораздо более важно, чем для остальных двоих. Он целыми днями сидел на квартире и писал-переписывал письма к родителям. Он хотел, чтобы они признали тот факт, что после нескольких лет бесплодных стараний он наконец-то в буквальном смысле слове собрал свою команду: он был руководителем группы! Но несмотря на эти частые письма и периодические визиты в Челтнем, он сказал Киту, что абсолютно не умеет с ними общаться. «Он более остальных ощущал свои корни и очень переживал о том, что о нем подумают в его семье», — вспоминал Кит.

На сцене, со своими волосами до плеч и аурой грустной ранимости, Брайан был магнитом притяжения для девушек, которые после нескольких шоу начали собираться вокруг нас. Однажды ночью после того, как мы сыграли в клубе “Ricky Tick” в Виндзоре, некоторые из них начали даже заговаривать с нами, когда мы паковали наше оборудование. Это был клуб при отеле “Star and Garter”,  и девочки в нём начали обнаруживать свое присутствие. Большая часть их выглядели очень безыскусно, с длинными прямыми волосами и без макияжа. Брайан очень сдружился с одной из них — 16-летней девчонкой Линдой Лоуренс из Ридинга, Беркшир.

«Стоунз» снова сыграли во “Flamingo” 28 января в поддержку трио Грэма Бонда — хорошей группы. (Грэм покончит с собой 8 мая 1974 года, бросившись под колеса метро в Лондоне). Это был наш последний концерт там, и когда мы уходили, то стащили оттуда три старых металлических стула, которые  стали возить в нашем фургоне повсюду, и на которых Брайан, Мик и Кит сидели везде, где бы мы не играли. Я же сидел на своем басовом усилителе – шифьонере; вернее, я почти все вечера стоял, вплотную прислонившись  к нему).  Вот так мы и играли, останавливаясь между песнями, чтобы раскурить сигареты, попить пива и поболтать между собой.  Со сцены нас никто не объявлял, и мы в общем-то игнорировали присутствие публики.  Это очень отличалось от отношений других групп со своим залом, и должно быть, казалось зрителям весьма экзотичным.

Когда мы начали свой самый первый из наших ночных резидентских концертов по вторникам в Илингском джаз-клубе 5 февраля 1963 года, на улице шел снег.  Только шестеро человек совладали с погодой и пришли в клуб, но в нем было так холодно, что мы играли в пальто.

Несколько ночей в неделю мы по-прежнему репетировали в “Wetherby Arms” с последующими походами в бар “Wimpy” на Эрлс-Корт-роуд.  Еда там была не слишком хорошей, но кабаре — веселым, и там обычно происходило множество драк с летающими в воздухе тарелками. Однажды, вдохновленные вокальным трио Сирила Дэвиса, мы пригласили на репетицию двух чернокожих девушек-певиц в качестве подпевок.

Несколько раз мы репетировали с этими девушками версию “La Bamba”, которая позднее превратилась в “Twist And Shout”, но вскоре потеряли терпение. Нам казалось, что они не слишком-то хороши, а они все время по-дурацки хихикали и отвлекались во время репетиций, которые  нам казались очень важным. Мик встречался с одной из них, Клио Сильвестер, но это не сыграло никакой роли:- с нами у них не было будущего.

Следующая наша важная зацепка тоже была делом рук Брайана. Он познакомился с парнем по имени Джорджио Гомельски, экспериментальным режиссером, который был полон энтузиазма  в отношении музыкальных приключений и имел связи в мире джаза и блюза. Отец Джорджио был русским доктором, а мать — француженкой. После путешествия автостопом по всему миру Джорджио организовал первый итальянский джаз-фестиваль, потом недолго жил в Чикаго, где открыл для себя блюз. После того, как в августе 1961-го на Ричмондском джаз-фестивале он снял фильм об оркестре Криса Барбера, в 1963-м проворный Джорджио открыл свой клуб в задней комнате отеля “Station” в Ричмонде. Там выступали  в будущем знаменитые имена: группа джазового саксофониста Джонни Данкуорта по вечерам в понедельник, а по воскресеньям – группа Дэйва Ханта с Рэем Дэвисом, который позднее станет лидером “The Kinks”.

Брайан познакомился с Джорджио в решающий час нашей эволюции. 31 января, после отличного концерта, мы попросили Сирила Дэвиса заплатить нам чуть больше – и были немедленно уволены. Харольд Педлентон позднее говорил: « Я выходил из “Marquee” вместе с Сирилом, а «Стоунз» запихивали к себе в фургон свой скарб. Я крикнул им: «Доброй ночи»,  и тут они подняли ор. Я спросил: «Что с ними такое ?» Сирил ответил: «Я только что уволил их». «За что ?» Он сказал: «Они не особо аутентичны и не особо хороши»». Но правда была в том, что в  “Marquee” нас всегда ожидал отличный прием, и теперь количество публики в зале увеличилось до 600-ти за вечер.  Я заметил, что когда однажды мы сорвали невероятную овацию и нас попросили выйти на бис, Сирил выглядел не особо счастливым. Это было недобрым  предзнаменованием.

И вот, едва познакомившись с таким живчиком, как Джорджио, Брайан немедленно начал осаждать его: «Ты просто обязан придти и послушать эту мою группу. Лучшая группа в Лондоне. Мы играем ритм-энд-блюз». Немногие группы могли этим похвастать. 6 февраля Гомельски пришел, чтобы увидеть нас, в клуб “The Red Lion”, и то, что мы делали, ему понравилось. Он пообещал: лишь только одна из его групп сдуется, он начнет заниматься нами.

Тем временем нам казалось, что лондонские промоутеры из джаз-клубов подвергают нас остракизму. По каким-то причинам, которых мы были не в силах уразуметь, «Роллинги» стали  именем нарицательным, и мы нигде не могли устроить наш концерт. Наверное, со стороны джазовой тусовки это были ревность и страх: в ней считали, что мы представляем для них угрозу – и они были правы.

Джорджио, великий комбинатор, стал именно тем, в ком нуждалась тогда группа. Он показал себя катализатором,  даровавшим нам уверенность в тот нелегкий момент, когда все эти типчики ополчились против нас. Брайан знал, что основная группа Джорджио была не слишком надежна. Он пригласил Джорджио на Эдит-гроув для беседы. «Слушай, Джорджио, — сказал он, — как ты можешь руководить клубом, если точно не знаешь, появится ли твоя группа на концерте следующим вечером или нет ? Дай нам шанс. Мы сыграем задаром!» И вот Джорджио начал поддаваться,  стимулируя нас на менеджерском уровне; он всё искал места, где бы мы могли выступить. 14 февраля 1963-го мы сыграли на открытии джаз-клуба “Haringey” в пабе “Manor House”. А потом Джорджиоозвучил нам радостную весть: группа Дэйва Ханта оставила свою резиденцию в Ричмонде. Он сказал, что гарантирует каждому из нас нам по фунту за одно шоу, начиная со следующего же воскресения. Мы приняли это предложение с большим энтузиазмом.  Этот прорыв был решающим. Нас уже почти было разоружили недоброжелательские шепоты в джаз-клубах, и посещаемость наших концертов была негустой.  Однажды, в еще одну снежную ночь в зале Илинга было только шесть человек – и шесть человек на сцене!

Начался оживляж и в других сферах: спустя три дня после того, как Джорджио объявил нам о наших концертах в Ричмонде, мы снова повстречались с Глином Джонзом в пабе “The Red Lion”. Он предложил нам записать несколько песен для того,  чтобы, возможно, заинтересовать пластиночную фирму. Это была странная, но очень радостная мысль.

В четверг 21 февраля 1963 г. Джорджио и кое-кто из группы начали расклейку афиш по всему Лондону, рекламировавших шоу в Ричмондев  грядущий уикенд. Едва они закончили свое дело, Мик и Кит попросили Джорджио отдать им ведро с клеем вместо того, чтобы выбросить его. «Мы найдем для него применение», — сказал Джаггер. Джорджио вспоминал: «Спустя две недели я зашел к ним на хату, и едва они открыли дверь,  как мне в нос ударила чудовищная вонь. Мик и Кит наполнили это ведро из-под клея сигаретными окурками, использованной туалетной бумагой, рваными носками и всем подряд – это было ужасно».  Номер газеты “Melody Maker” за ту неделю вышел с объявлением Джорджио, которое полностью соответствовало его простецкому рекламному стилю: «Ритм-энд-блюз с неподражаемыми, несравненными, веселящими «Роллинг Стоунз»!»

Большой День – воскресенье 24 февраля 1963-го -  прошел достаточно тихо. Я встретился с группой в городе, и мы все поехали на фургоне в Ричмонд и установили наше оборудование. Мы сыграли два 45-и минутных сета для публики в 30 человек, каждый  из них закончив песней Бо Диддли “Doing the Crawdaddy”. Мы заработали 7 фунтов 10 шиллингов и разделили их между собой, но куда важнее для будущего группы было само новое место, нежели эти деньги.

Промоутер Вик Джонсон вспоминает о том, как он был «абсолютно очарован тем эффектом, что они оказали на публику. Детки, поначалу настроенные скептически, были просто загипнотизированы.  Честно говоря, я не знал, стоило ли смеяться над «Стоунз» или нанять им дрессировщика – но я никогда не видел ничего похожего на них. Это была некая атмосфера. Они, кажется, пребывали в своем собственном мире, играя музыку, наэлектризовавшую весь клуб. Детки тоже никогда не видели ничего подобного и  сначала не знали, как на это реагировать. Но они услышали саунд, который сразу же выбил из обоймы большую часть других групп ».

С началом марта объема работы у «Стоунз» прибавилось, и дух группы изрядно приподнялся. Единственным огорчением стало шоу в Илинге, где играть нам уже стало скучно. «Роллинги» в разных составах играли там уже 8 месяцев, и раздавалось много ворчаний по поводу того, что благодаря постоянным отчислениям Брайан, этот концерт не принес нам никаких денег.

Отделять приватную жизнь Брайана от его каждодневной жизни и работы в группе было очень сложно. Его нелегкий характер был одновременно его движущей силой и главным тормозом.  Ранним примером того, что женщины в его жизни были неотъемлемы от его работы,  может послужить случай в Илингском джаз-клубе от 2 марта. Как гром среди ясного неба, Пэт Эндрюс появилась там с Джулианом, чтобы повидать Брайана, который был там вместе с Линдой Лоуренс. Когда ему это было нужно, Брайан мог заговорить кого угодно, но в данной ситуации ему пришлось призвать на помощь абсолютно все свои дипломатические качества.  Он попробовал было прогнать Линду, и вместе с Брайаном и остальными «Стоунз» Пэт с ребенком пошла в кафе в Сохо. Брайан шел с сыном на руках и выглядел гордым отцом семейства.

Примерно в то же время вокруг «Роллингов» начала собираться новая конгрегация фанов. Юные музыканты, которые только начинали учиться играть на своих инструментах, подходили к нам в перерывах между сетами, задавая вопросы об усилителях, аккордах, басах, струнах, аранжировках, песнях и репертуаре.  Один парень в “Ricky Tick” отрекомендовался мне как Пол Самвелл-Смит. Он приходил на все наши тамошние концерты и сидел, ловя каждое мое движение. Очень скоро после этого он стал одним из создателей “The Yardbirds”; в конце концов они заменили «Стоунз» в клубах, когда мы уже  переключились на танцплощадки и начали гастролировать.

3 марта 1963-го мы играли еще один концерт, устроенный Джорджио,  на этот раз  в  полдничном сейшене в клубе Кена Кольера “Studio 51” в Сохо.  По иронии судьбы, там нас отлично приняли дамы – Вай и Пэт, которые владели этим бастионом нью-орлеанского джаза, в то время как джазовые снобы в “Marquee” и везде видели в нас лишь начинающих музыкантов, не нуждавшихся в их поддержке.  Из клуба Кольера мы поехали прямо в Ричмонд на наш второй концерт в “Crawdaddy”. Джорджио сделал большой прорыв и как публицист: на этот раз он разрекламировал в “Melody Maker” «самый сумасшедший новый ритм-энд-блюзовый саунд неподражаемых «Роллинг Стоунз»». Народу удвоилось до 60 человек, начиная с первого концерта, а наша музыка становилась все лучше и лучше. Домой мы вернулись, как слоны довольные нашим медленным, но верным прогрессом.

Та же обойма концертов продолжилась и в следующее воскресенье, но с двумя важными отличиями. В обеих клубах собралось еще больше народу, а в клубе Кольера я заметил лица, что я видел еще на прошлых концертах, которые следовали за нами из клуба в клуб.  На вечере в Ричмонде (реклама Джорджио возвещала о «пронимающих до костей,  опьяняющих, возбуждающих,  упоительных, несравненных Роллинг Стоунз») мы встретились лицом к лицу с сотней фанов! Хэмиш Граймс, помошник Джорджио, сказал о нас позднее: «Они просто дикари. Они обожают ту музыку, что они играют, и не позволяют никому и ничему мешать им делать это».

На следующий день, 11 марта, мы наконец-то пришли с Глином Джонзом в студию IBC на Портленд-Плейс. Во время 3-х часового сейшена на двухдорожечном магнитофоне мы записали “Road Runner”  и “Diddley Daddy” Бо Диддли, “I Want to Be Loved” Мадди Уотерса и “Honey What’s Wrong” Джимми Рида. Когда мы обнаружили, что у нас осталось еще 5 минут оплаченного времени, то сыграли еще “Bright Lights, Big City” Джимми Рида.

Глин вспоминает: «Стоунз были  новаторами, потому что в Британии никто никогда не слышал Джимми Рида и Бо Диддли, а это была основа их репертуара. Брайан был лидером и определенно представителем группы, когда общался со мной. Он очень переживал за те звуки, что я запечатлевал на пленке. Он желал саунда в духе Джимми Рида.

Я был несколько напуган необходимостью познакомить их с Джорджем Клюсоном – парнем, который владел студией.  Эффект, который они своим внешним видом, своей одеждой, своими прическами оказывали на людей – был немедленным. Едва появляясь в поле зрения, они выказывали собой полную противоположность обществу, а также всему и вся».

Брайан ликовал: он был исполнен гордостью за эти треки, которая была полностью оправдываема. Они подарили ему, наверное,  бóльшую радость, нежели все последующие записи «Роллингов». Он снова и снова проигрывал их каждому посетителю Эдит-гроув. Но наша уверенность была омрачена новостями от Глина: Джордж Клюсон целую неделю таскал треки по шести или семи рекорд-компаниям только для того, чтобы один за другим получать отказы, мотивированные тем, будто бы эти записи недостаточно коммерческие для поп-чартов, в которых тогда лидировал саундтрек Клиффа Ричарда к фильму “Summer Holiday”. Мы все очень огорчились, так как для покрытия расходов по записи нам пришлось заплатить внушительную сумму в 106 фунтов.

Глин Джонз : «Эти два парня, что владели студией, абсолютно ничего не знали о пластиночном бизнесе. Они не понимали, чтó находится у них в руках. Они показывали записи не тем людям, и, конечно же, не смогли их продать».

Я пришел на Эдит-гроув 17 марта.  Брайан взял напрокат у друга дешевенький проигрыватель пластинок. Он никак не мог завести его и отошел в кухню сделать себе кофе.  Мы с Китом решили, что он не работает, и отключили у него колонки. Потом мы подключили их в сеть, и тогда вся эта штука буквально взорвалась в облаке дыма. Брайан так и не узнал, что произошло.

После того, как Джорджио наводнил газету “Melody Maker”своими объявлениями,  одновременно вызывавшими смех и привлекавшими в “Crawdaddy” толпы народа,  для нас настали солнечные деньки. «Беспрецендентный, неоспоримый, неистощимый источник спонтанных беспорядков», — таково было следующее объявление нашего концерта, за которым последовал «неукротимый, зажигательный взрыв безудержного ритм-энд-блюза с непревзойденными, вызывающими бурю Роллинг Стоунз».

Джорджио: «В клуб стали приходить студенты – художники из Кингстонгского технологического колледжа; это было настоящее действо.  Казалось, что ты состоишь  в некоем клане, делясь информацией и музыкальными навыками, и все вокруг любят блюз.  Освещение состояло иза единственной красно-синей лампочки; ничего лучше  этого мы просто не могли себе позволить. Мы начали обучать людей тому, как реагировать на «Стоунз», поскольку в первые дни те просто неподвижно стояли и смотрели на них. Это было очень нелепо. Там было жарко и весело: фаны танцевали, сняв с себя рубашки, и я поощрял народы к тому, чтобы они танцевали на столах так, чтобы они были видны всем остальным и давали им пример того, как здесь нужно себя вести. Начало той самой «Роллинговской» штуки состояло в участии публики, где она просто кричала : «Вау!» В последние 45 минут их шоу превращались в языческий ритуал: «Стоунз» играли “Pretty Thing” или “The Crawdaddy” Бо Диддли по 20 минут. Это был настоящий гипноз. В конце действа публика просто сходила с ума. Это было нечто большее, чем индивидуальные группы людей. Я просто не в силах передать степень оживления в этом местечке в те месяцы. Это было так, как если бы ты трахал цивилизацию прямо по башке. Энергетика была невероятной и заряжала всех куражом на долгие годы вперед».

На работе меня начали доставать замечаниями по поводу моего внешнего вида. Мои волосы были длиннее обычного, и однажды мне сделали выговор за ношение розовой рубашки, хотя она и была прикрыта костюмом и пуловером так, что был виден один лишь воротничок. Волосы Стю и Чарли были по-прежнему достаточно коротки, но у Мика, Кита и Брайана они были очень длинными.

Квартира на Эдит-гроув, где я  чуть ранее познакомился с группой поближе, стала меккой для всех тех, кто был наслышан об экстравагантном поведении бездельников, оккупировавших первый этаж. Журналисту по имени Ян Гилкрайст, игравшему на тромбоне, люди, с которыми он снимал свою квартиру, рассказали о трёх «реально сумасшедших» музыкантах, живших этажом выше. Они называли себя «Роллинг Стоунз». «Чертовски тупое название. Они никуда не пробьются», — сказал Гилкрайст. Но, пожив в доме несколько дней он был заинтигован и поднялся-таки вверх по лестнице. «Я постучал в дверь, — вспоминает он, — и мне открыл Мик, очень злой и совсем голый. Я спросил его, бывал ли здесь недавно хозяин квартиры. Мик сначала не ответил. Он всё стоял, глядел мне в ноги и медленно двигал свой взгляд вверх, пока не сравнялся с моим лицом. Потом он сказал: «Пошел на…!» и захлопнул дверь прямо перед моим носом».

Крещение Гилкрайста в странный мир «Стоунз» только начиналось. «В Эдит-гроув происходили странные вещи», — вспоминал он позднее. «Однажды в два часа ночи парни выкинули из окна во двор все свои простыни и коврики и подожгли их. Спустя две ночи мы безмятежно спали, как вдруг нас разбудил страшный стук в окно. За стеклом висела, раскачиваясь взад-вперед на конце веревки, сковородка. Они хотели разбить нам окно. В следующий раз они пришли домой в три часа утра и начали на огромной громкости проигрывать через свои сценические колонки какую-то поп-пластинку. К тому времени новизна от их соседства с нами уже стала постепенно теряться».

Спустя несколько ночей Брайан, Кит и Мик пришли домой в пять утра без ключей от квартиры. «Они колотили в дверь до тех пор, пока я не вылез из постели и не впустил их», — говорит Гилкрайст. «Без единого «спасибо» они тут же начали орать и громко смеяться». На следующий день штука с дверью повторилась – они опять стали начали ломиться в дверь, когда «мы все, конечно же , мирно спали». Тогда Кит взял свой гитарный кофр, вдарил им  в дверное окошко, разбив его, а затем просунул руку и открыл дверь изнутри. «Как ни странно, — говорит Гилкрайст, — я решил убраться оттуда подобру- поздорову. Я был уверен в одном – что я слышу об этой вшивой группе под названием «Роллинг Стоунз» последний раз в жизни».

Спустя несколько дней у Брайана Джонса появились нежданные гости: Пэт Эндрюс с Джулианом. Она узнала, что группа начинает получать признание в клубах, и решила перебраться в Лондон. Она сняла квартиру на Лэдброук-Гроув-роуд в Ноттинг-Хилл и устроилась на работу фармацевтом. Она оставалась с Брайаном на пару дней каждую неделю, и кажется, е между ними все было очень гармонично.

Вернемся к музыке.  После концерта в Гилдфорде 30 марта, когда к нам подошла фанша, представившаяся как Дорин Петтифер из Бэгшота, мы явственно почувствовали, что всё меняется для нас в лучшую сторону. Она определенно положила глаз на Брайана и решила открыть наш фан-клуб. На той стадии это казалось ненужным, так как у нас не было ни одной пластинки и никаких других фанфар, но мы дали ей добро. На следующий вечер, по завершении послеполуденной сессии в клубе Кена Кольера, мы решили, что Дорин нам еще пригодится. «Сверхгеройская ритм-энд-блюзовая чувственность ураганных Роллинг Стоунз»,  — как нас теперь описывал Джорджио, — привлекла в ричмондский клуб свыше 300 фанов! «Мы быстро просекли, что к чему, — вспоминает Кит, — и знали, что стоим на верном пути – мы даже не искали его. Но причиной, по которой были созданы «Стоунз», было не это. Мы были некими евангелистами. В основе этого была чистейшая, идеалистическая любовь. Деньги, в которых мы нуждались, чтобы прожить – нам было плевать на них. Конечной целью было не  это. Цель была одна -  вывести нашу музыку в мир. Мы делали то, что хотели делать. Все эти детки приходили к нам в клубы, и мы доносили нашу музыку до нихи делали то, что хотели делать. Нам не нужно было делать деньги. Деньги были вещью второстепенной – а мы и не видели их еще год или два после этого».

Неделю спустя, 7 апреля в Ричмонде, «непотопляемый ритм-энд-блюз с неугомонными, кипучими “Rolling Stones”» собрал 320 фанов. Там было жарко, потно и весело. Мы поговорили с репортером из местной газеты, и их фотограф снял несколько фото. Мы всегда заканчивали наш сет песней “Doing the Crawdaddy”, и потому клуб с тех пор прозвали “The Crawdaddy”.

Джорджио вспоминал: «В местной газете написали о нас заметку и спросили, как называется клуб. К тому времени у нас не было названия. Без долгих раздумий мы сказали: “The Crawdaddy”, потому что это был номер, который играли «Роллинги», и он был очень популярен». Джорджио также зафиксировал тот факт, что только образовались “The Yardbirds” ( тогда с Эриком Клэптоном), и они хотели сыграть на том концерте в антракте, но «на сцене так и не появились».

Наш первый пресс-репортаж появился 13 апреля 1963 г.  в “Richmond And Twickenham Times”. Источник нашей невероятной гордости и радости, он звучал так:

«Музыкальный магнит притягивает джаз-битников в Ричмонд. Объект этого притяжения – клуб “Crawdaddy” в отеле “Station” , в своем роде первый в районе процветающих лакун современного и традиционного джаза. Ритм-энд-блюз вытесняет трэдди –поп. Глубокий, приземленный саунд типичен для лучших представителей ритм-энд-блюза, который излучает каждому, кто слушает его, импульс к тому, чтобы встать со своего места и начать двигаться, и против него невозможно устоять. Четыре-пять ночей джаза каждую неделю в “Eel Pie Island” cократились до лишь двух по выходным… Весь зал пребывает в темноте, наполненный покачивающимися фигурами группы на подсвеченной сцене. Пучок света из входных дверей выхватывает из тьмы фигуры потных танцующих людей и тех, кто сидит на полу – длинные волосы, вельветовые пиджаки, обтягивающие брюки и ботинки “Chelsea”. Какая печаль и незадача, что отель “Station” скоро снесут. “Stones” продолжат катиться».

Брайан пребывал в экстазе. Месяцы напролет он повсюду носил с собой эту вырезку из газеты, показывая её всем подряд  и доказывая всем циникам, что группа поступательно продвигается вперед.

Интересно, что это самое первое упоминание «Роллингов» в прессе ничего не говорит об их «грязном и неряшливом» внешнем виде – обвинение, которое вскоре стало раздаваться в наш адрес ото всех СМИ.  В некоторых пабах и магазинчиках нас отказывались обслуживать именно из-за внешнего вида, но  по своей простоте душевной мы относили это на счет все растущей разницы в возрасте между тинейджерами и взрослыми, а также  неприятия последними юношеской самоуверенности «Стоунз». У Мика и Брайана были довольно длинные волосы, но никому не казалось, что они выглядят чумазыми.

Мы и мечтать не могли о том, что наш  внешний вид сыграет столь важную роль в нашем восхождении к славе – но в начале 60-х такой фактор, как имидж, был весьма важным и решающим в судьбе любой группы. Какой бы отличной не была музыка, для того, чтобы войти в чарты, нужно было стать сильными личностями. «Битлз» уже показали это всем и вся. Когда их второй сингл “Please Please Me” взобрался на вершину хит-парада 22 февраля 1963 г., это стало сигналом к тому, что пришествие молодежи и её поп-музыки на международную сцену были неотделимы друг от друга.

Связь «Стоунз» с «Битлз», которые всегда отновились к на дружественно, началась 14 апреля 1963-го, когда Джорджио, в то время начавший носить шляпу как у заправских кинорежиссеров, поехал в Туикнем, чтобы поглядеть на запись телешоу “Thank Your Lucky Stars”. Когда  мы начинали свой послеполуденный сейшн в клубе Кена Кольера, Джорджио обсуждал с «Битлз» возможность съемки фильма. Он рассказал им о нас и пригласил их посетить этим же вечером наше шоу в Ричмонде – всего в 3-х милях от студии.

Зал был полон, и  группа была в хорошей форме, воодушевленная регулярными завсегдатаями “Crawdaddy”, которые сформировали ядро нашей публики. Вскоре после того, как мы начали играть свой первый сет, мы едва не оцепенели от удивления, внезапно увидев, что «Битлз» уже стоят и слушают их. Все они все были одеты в одинаковые кожаные плащи. Мы занервничали и все время повторяли прос  ебя: «Черт возьми, это же сами «Битлз»!»

Джордж Харрисон вспоминал позднее: «Это было реальное неистовство. Публика орала, вопила и плясала на столах. Они танцевали танец, который никто до тех пор не видывал, но который теперь известен как шейк. Бит, который производили «Стоунз», был таким мощным, что казалось, будто бы стены дрожат и смыкаются у вас над головой. Отличный саунд».

Мы встретили «Битлов» в баре и поговорили о наших общих амбициях и проблемах выживания. Они были явно на более высшей ступени, чем «Стоунз» — тогда они только начинали свою пластиночную карьеру. Мы настолько разговорились, что «Битлз» остались послушать и второй сет. А потом, дождавшись, пока мы запакуем  свое оборудование, они вместе с нами отправились в квартиру на Эдит-гроув, где несколько часов проговорили с нами о музыке. (Вспоминая те лихие деньки спустя четверть века, Мик Джаггер, представляя двоих из живых «Битлов» в Рок-н-ролльный зал славы в Нью-Йорке 20 января 1988 г., сказал: «Когда «Стоунз» только начинали, то мы узнали о группе из Ливерпуля с длинными волосами, в неряшливой одежде и попавшей в чарты пластинкой с блюзовым риффом на губной гармонике. От этого сочетания меня чуть не стошнило!»)

Мы проиграли ливерпульцам свои демо-пластинки, которыми по-прежнему не заинтересовалась ни одна рекорд-компания, а также наши ценные блюзовые альбомы, в том числе и редкий, импортированный из Америки диск нашего любимого Джимми Рида.  Джон, не будучи фанатом сырой блюзовой музыки, был не особенно впечатлен и высказал это в своей обычной юморной, прямолинейной манере. Брайан попросил – и тотчас же получил от них – фото с автографами, немедленно прилепив его над камином. «Всю ту ночь мы проговорили о наших надеждах на будущее, — вспоминал позднее Брайан. — Нам с трудом  верилось, что наш музыкальный стиль пробьется».

«Битлз» ушли в 4 утра, пригласив  нас на свое шоу в “Royal Albert Hall” в  следующий  четверг, и пообещали, что не будут прерывать контактов с нами. Стю отвез Джорджа и Ринго назад в Президент-отель на Рассел-сквер.

У «Битлз»,  в отличии от нас, было значительное преимущество в плане карьеры – пробивной менеджер в лице Брайана Эпстайна. Им было просто невдомек, что это был решающий фактор в успехе любой группы. Но менеджмент «Роллингов» уже маячил на горизонте.

Тем временем 18 апреля Брайан, Кит и Мик сходили в “Royal Albert Hall”, где «Битлз» завершили большой сборный концерт из 15-ти исполнителей. Им не пришлось покупать билеты, а после концерта была доверена почетная миссия отнести гитары Джона, Пола и Джорджа к задней двери  концертного зала. Их приняли за «Битлз»; троицу окружили девчонки, и это был их первый опыт столкновения с неистовством фанатов, но им это очень понравилось. Брайан пребывал в экстазе. «Вот это – то, что нам нравится, — все время повторял он, — быть осажденными толпой зрителей! Вот этого мы и хотим!»

Столкновение с «Битлз» только усилило аппетит  Брайана  к славе.  Он неожиданно стал страстно желать успеха. Всем вокруг стало ясно, что он ужасно хочет стать звездой, но в нем шла борьба, так как он не хотел жертвовать своей  — или групповой — музыкальной неприкосновенностью. И может быть, просто возможно, он понял, что обычно весь свет рампы концентрируется на певце. Брайан едва переносил певцов. Он даже не считал их музыкантами. Его философия была ясна: «Уважать можно только того, кто играет на инструменте. Петь же может каждый!» Он дал Мику несколько уроков игры на гармонике но, конечно же, превосходил его классом игры на ней. Его закат был предопределен: как только Мик стал неизбежным предметом заголовков в газетах, отношениям этих двоих было суждено все больше и больше натягиваться.

Встреча с «Битлз» стала для нас стимулом. Мы были настроены на тяжкий труд, но по-прежнему не понимали, каким образом к нам может прийти успех. Против нас работала куча мелочей, и  было очень удивительно,  как это так, что  мы — группа, которая вызывает столь бурную реакцию в клубах,  никак не может найти поддержку в лице рекорд-компаний. Настроение «Роллингов»  той весной 1963-го очень трудно передать в наше время, когда достаточно разместить свой клип на YouTube и ждать реакции публики. «Стоунз» отчаянно нуждались в записи пластинки.  Мы  были хороши, но двери для нас были пока плотно закрыты.

Когда у Джорджио ничего не получилось с фильмом о «Битлз», он позвонил всем нам и сказал, что хочет снять 20-и минутный документальный фильм о нас в клубе “Crawdaddy”. Он попросил нас отрепетировать свою музыку как следует и приехать в клуб на следующее воскресенье утром.

Мы начали проникаться духом того, что нам предстояло сделать, проведя субботний вечер перед их большим днем в студии звукозаписи в Мордене, где мы репетировали и записали вещь Бо Диддли “Pretty Thing” специально для данного проекта. На следующий день Джорджио снял наш послеполуденный сейшн. Когда на вечерний сет стала подтягиваться толпа, он также заснял это. Наши чувства  по отношению к Джорджио и его проделкам были амбивалентными. Его заразительный энтузиазм был большим подспорьем для группы, но Брайан и Мик считали его кем-то вроде «европейского безумца, который был слишком  артистичен, кричал и пафосничал»: слишком уж они не были уверены в его силах.

Тем не менее, его вклад в успех команды и всей британской блюз-роковой сцены был очень весомым – как в прямом, так и в переносном смысле.  Группа даже не ожидала, что солнечным днем 21 апреля для них наступит настоящий прорыв. Перед концертом в Ричмонде Джорджио позвонил Питеру Джонсу, журналисту из газеты “Record Mirror”: «Слушай, я делаю фильм об одной группе и хочу, чтобы ты пришел и  послушал её».  В воскресенье? Многие британцы очень консервативны по поводу субботы. Прийти Джонсу хотелось не особо, но Гомельски продолжал нажимать. Наконец, прибыв в Ричмонд, Джонс был весьма удивлен зрелищем «публики, сидевшей в ожидании концерта на тротуаре перед клубом и очередью, которая своим хвостом уходила на проезжую часть».

Джорджио сказал ему: «Я попрошу двоих парней из группы выйти и поговорить с тобой». Джонс позднее говорил: « Мы пропустили пару пинт пива. Брайан хранил кошелек команды. В нем не было денег, но была вырезка из местной газеты об очевидном успехе и  шумихе, которую спровоцировала группа. Они были реально огорчены тем, что никто не интересовался ими в плане рекорд-контракта, или не проявлял интереса в том, чтобы прийти и послушать их. Я пообещал им: «Я посмотрю, что смогу сделать для вас».

Впечатленный их выступлением, Питер Джонс не имел теперь уже никаких сомнений в том, что Брайан был лидером: «организатором с отличной памятью; он мог рассказать вам, сколько у них песенного материала  и откуда происходит каждая песня. Это он вел управленческую политику группы. Это Брайан руководи каждым движением команды. Он говорил о Мадди Уотерсе, Джимми Риде и им подобных. Но он был отнюдь не сверх-оптимистичен».

На следующий день Питер Джонс обратился в офисе к своим двум коллегам – первым из них был большой знаток чернокожей музыки Норман Джоплинг, который позднее написал о нас. Выйдя из своего офиса, Джонс встретился с молодым тусовщиком, водившим знакомство с редакцией “Record Mirror”.  Тот был во всех смыслах слова весьма остер и очень настроен на исполнение своей мечты о том, что он станет комедийным актером; а также он был очень осведомлен в трендах тинейджерской моды. Его звали Эндрю Луг Олдхэм. В то время  как познания этого шустрого парня в музыке были ограничены, Джонс отметил, что у него было спонтанное чутье на потенциальный коммерческий поп-успех. Он даже познакомился в одной телестудии с менеджером «Битлз» и работал на него короткое время в качестве публициста, готовя рекламные статьи  в прессе для “Please Please Me” и “I Want to Hold Your Hand”.

На той стадии «Роллинги» определенно нуждались в менеджере.  Общие старания Гомельского и Питера Джонса в том, чтобы представить нас Олдхэму, в тот критический момент стали настоящим проблеском удачи. А потом для группы снова стали сгущаться тучи: Джорджио предложил саундтрек к своему 7-и минутному документальному фильму фирме “Decca”, но там не проявили к нему интерес. Мы были просто обескуражены негативной реакцией к себе рекорд-индустрии… и вот, спустя всего 6 дней после обещаний Джонса, горящий амбициями Олдхэм появился на авансцене для того, чтобы послушать нас в Ричмонде. С собой он взял самого неподходящего персонажа для рок-н-ролльного клуба: старомодного Эрика Истона, бывшего органиста в кинотеатрах и респектабельного шоу-бизнес агента, который представлял интересы  солидного гитариста Берта Уидона, диск-жокея из истэблишмента Би-Би-Си Брайана Мэттью, балладной певицы Джули Грант и кабарешной пианистки миссис Миллс.  Эндрю, которому было тогда 19 лет, снимал у 35-ти летнего Истона офис на Риджент-стрит. Они были полными противоположностями друг другу: неугомонный юный тигрёнок, пышущий энергией, и осторожный, доброжелательный «папик», который  одинаково прилежно вел как свои бухгалтерские книги, так и карьеры своих артистов.

Эндрю Олдхэм был до боли тонок. Он говорил с порывами энтузиазма, оставляя каждого, кто слушал его, без дыхания, но с горячим убеждением. Рожденный в Англии 29 января 1944 года, он унаследовал фамилии обоих своих родителей. Его отец, голландец, офицер американских ВВС, в том же году был сбит  в небе над Германией. В ранней юности Эндрю обычно тусовался в кофе-баре “2 Is” в Сохо . В 16 лет его выгнали из публичной школы. Тогда он переселился в Лондон и работал мальчиком на побегушках в офисе дизайнерши мод Мэри Квант, где заваривал чай и передавал записки. По вечерам он работал официантом в джаз-клубе “Flamingo” и швейцаром в джаз-клубе Ронни Скотта. После 8-месячной командировки на юг Франции он начал заниматься паблисити певца Марка Уинтера, а затем попробовал войти в шоу-бизнес в качестве конферансье поп-шоу под псевдонимами Сэнди Бич («песчаный пляж») и Чансери Лейн («аллея шансов»), работая на промоутера Дона Ардена.

В апреле 1963-го Эндрю стал снимать офис у Эрика Истона.

Истон родился в Риштоне, близ Престона, Ланкашир, в 1927-м, и был очень уважаемым агентом и менеджером. Он был типичным образчиком старых шоу-бизнес  традиций, которым начали бросать вызов «Битлз». И уж если он, как и ему подобные, считал «Битлз» революционерами, то что же он мог подумать о «Роллингах» ?

К счастью, Олдхэм был просто поражен «Стоунз». Джаз-певец Джордж Мелли сказал позднее: «Эндрю был ошеломлен. Эрик Истон также был впечатлен, но у него были определенные сомнения».

Воспоминания Олдэма о той первой ночи были типично оживленными, противоречивыми и  провидческими: « Они дали мне немедленный толчок к действиям, и моей реакцией было: «Вот оно!» Я подумал, что это волшебство. Я увидел в них уникальный стиль. Комбинация музыки и секса в любой другой группе была чем-то незаметным, но самым удивительным было то, что их можно было взять такими, какими они были, без единой просьбы сменить свои прикиды, прически или еще что-нибудь». Секс? Он казался им замечательным. У Брайана и Мика было природное  секс-чувство, но на сцене они были очень заняты созданием музыки.  Хотя музыка и была не единственной вещью, о которой тогда думал Мик… За два дня до того, как пришли Эндрю и Эрик, он познакомился с Крисси Шримптон, 19-летней младшей сестрой британской топ-модели Джин Шримптон; ей помог добиться славы фотограф Дэвид Бейли. Они познакомились в клубе “Ricky Tick” и потом встречались еще три года. Это был один из тех романов, которые в 60-е попадали в заголовки, но сигнал о его проблематичности поступил на борт очень рано: после того концерта в Ричмонде Эндрю, прослушав первый сет, в антракте вышел на улицу. В аллее он увидел дерущихся Мика и Крисси – спустя всего 48 часов после их знакомства!

Воспоминания Истона о том вечере были типичны для правдивости, свойственной в его возрасте: «Я пришел туда как обычный персонаж своего поколения, одетый в спортивную куртку, надеясь, что этот вечер не будет потрачен впустую. Перед отелем “Station” стояла очередь из тинейджеров, одетых кто во что горазд. Мы примкнули к её концу, как бы законспирировавшись.

Каждое мгновение кто-нибудь выходил на улицу за глотком свежего воздуха, и в это время дежурный по клубу впускал внутрь кого-нибудь другого. Там была самая настоящая бесплатная турецкая парная , полно народу, а также самая радостная атмосфера, которую я когда-либо наблюдал в клубе или на танцах. «Роллинги» наслаждались каждой её минутой. Они выдавали фантастический саунд, который для деток в публике был точно тем, что надо».

Эндрю так описал тот вечер: «Я подозвал Мика, чтобы познакомить его с Эриком. Пришел и Брайан. Мы просто поговорили,  оценивая обстановку.  Брайан представился лидером группы, и кажется, остальные не возражали».

Спустя день после этого Олдхэм посоветовался с Истоном по поводу возможной организации с ним менеджмент-тандема для «Стоунз». Эндрю понимал, что у Истона уже есть опыт интенсивной работы в музыкальном бизнесе, в то время как у него его не было. «Я считал, что с моим знанием поп-мира и его деловым опытом мы сможем неплохо послужить на благо группы», —  вспоминал он. Позднее в тот же день Олдхэм позвонил Брайану, который собрался на встречу в офисе Истона, дабы обсудить детали. Чарли, Стю и я в тот день работали, так что мы не смогли присутствовать там, в то время как Мик был в Лондонской Школе Экономики. После той встречи Брайан начал наводить справки об Эндрю и Эрике в мире шоу-бизнеса.

В следующие несколько дней Брайан три или четыре раза сходил в Рэднор-Хаус, в офисы на Риджент-стрит, чтобы обсудить менеджмент группы.  Ян Стюарт так просуммировал это общение: «Эндрю понравился«Роллингам». Как и мы, он был молод, неугомонен, полон энтузиазма и настроен на успех. У него было мало опыта в жестоком мире шоу-бизнеса, но насколько в этом убедились «Стоунз»,  в этом  плане он вовсе не был отсталым». Бедный Стю и не подозревал, что вскоре его уберут. Менеджмент-контракт между «Стоунз» и новой компанией Эндрю Олдхэма и Эрика Истона “Impact Sound” был подписан от имени Брайана 1 мая 1963 года. С 6 мая он продолжался еще три года. Брайан провел много времени в обсуждениях последствий этого контракта в офисе Эрика; он задержался с подписанием контракта на 2 часа, так как ходил показать бумагу Мику и Киту, которые ожидали его за углом в чайной “Lyons”. «Брайану и Эрику нравилось думать, что это они заправляют всем шоу, — сказал Эндрю позднее. – Моим же отношением было позволить им так думать. Я  хотел прибрать к рукам создание музыки». Как он сказал, «Роллинги» верили и Истону,  но «они не были особенно откровенны с ним. У них не было ничего общего из-за разницы в возрасте». Группа, как говорил Олдхэм, «жаждала нашей помощи, но не желала, чтобы ей приказывали».

Брайан посвятил нас во все детали контракта, когда мы встретились вместе на квартире в Эдит-гроув перед  следующим концертом. Команда стала невероятно радоваться и  ожидала от нового менеджмента только лучшего. Когда мы приехали на наш концерт в “Eel Pie Island”, то перед клубом собралась неплохая толпа, если учесть, что это было место доминирования традиционных джаз-бандов: мы приехали на фургоне , запарковали его у  Темзы и сами перевезли все наше оборудование на остров по узкому мостику, заплатив за это пенни. Само это место, как огромный хлев, вмещало максимум 800 человек, и «Стоунз»  привлекли 300; многие из них были нашими преданными поклонниками, которые приезжали за нами из Ричмонда, Илинга и Виндзора. Чувства внутри группы были самыми доброжелательными, это был оптимизм в отношении того, что вскоре  должно случиться нечто очень хорошее.

На “Eel Pie Island” Эндрю выкинул свой первый фортель. Он настоял на том, чтобы Стю, наш пианист, перестал выходить вместе с нами на сцену: его аккуратный имидж, как он сказал, был «полностью неправильным» для группы. Стю был так неотъемлем от корней группы – как в музыкальном, так и в социальном плане. Но для Эндрю его внешний вид – то, о чем мы ранее и не задумывались – был большой проблемой.  Стю обладал особенно выдающимися внешними характеристиками: переболев в 8 лет корью,  его организм пострадал от дефицита кальция, из-за чего его нижняя челюсть выросла очень массивной. В 18 лет он перенес операцию по её коррекции, но она по-прежнему выдавалась, и он очень болезненно относился к этому факту. Стю также подумал, что его «волосы были не столь длинными. Но на это была уважительная причина. Билл и я были единственными, кто ходил на работу, и мы не могли просто так придти в офис с длинными волосами, иначе бы нас просто уволили». Вдова Стю, Синтия, вспоминает: « Что бы там не говорили Стю или кто-то, он реально переживал из-за того, что его убрали.  Ему было чего бояться, так как он был болезненно робок. Но для Эндрю наиболее важным аспектом было то, что лицо Стю не подходило под придуманный им имидж; Эндрю нравились симпатичные, тоненькие, длинноволосые мальчики. Стю было очень горько, потому что он больше не мог быть на сцене — он был самым дикарским образом от неё отстранен».

Эндрю наверняка сознавал, насколько сплоченными за это время стали «Роллинги», и  был в курсе, какую взрывную волну повлекло его распоряжение, потому-то он предложил компромиссное решение: Стю оставался в «Стоунз», играя с нами на сессиях звукозаписи и становился нашим роуд-менеджером. К счастью для группы, Стю принял эту новую роль (пусть и с видимой неохотой), и для нас он стал невероятно важен. Но Эндрю видел в «Роллингах» революционеров. Тогда они не понимали, что он вкладывал в эти слова. Но Стю все отлично просек. Брайан сказал ему: «Не волнуйся по этому поводу. Ты – часть «Стоунз». Ты всегда будешь получать шестую часть от всего». Стю позднее вспоминал: «Брайан наговорил мне всякой чепухи, но я проигнорировал его». Его отношение к Брайану, который столь безоговорочно повиновался приказу Олдхэма, начали ухудшаться, а напряжение между участниками группы — все нарастать. И хоть пока отношения Брайана с Миком  временно зацвели буйным цветом,  у обоих уже было ощущение того, что безжалостный естественный отбор начинает заменять идеализм.  Это увольнение было странным вознаграждением Стю за его невероятную лояльность.

В период нашего оживления после заключения союза с Олдхэмом и Истоном Джорджио был в Швейцарии на похоронах своего отца. Он ничего не знал о новых контрактах, которые подписал Брайан. Но для «Роллингов» расставание со своим пианистом казалось пока невеликой ценой за первый шаг к славе.

В то время как успех «Стоунз» рос,  я все реже посещал свою дневную работу.  Я приезжал в “Sparks” каждый день опустошенным, и мои длинные волосы контрастировали с «нормальным» внешним видом всех остальных. Мой товарищ по работе Джек Оливер прикрывал меня несколько раз, когда я спал на складе, и всегда будил меня, когда приходил начальник. Такая ситуация не могла продолжаться долго, и тот день, когда мне пришлось бы принять решение о том, чтобы стать профессиональным музыкантом, был не за горами.

Эндрю теперь начал двигаться невероятно быстро. Когда  Брайан рассказал новым менеджерам о сессии звукозаписи с Глином Джонзом, Эндрю и Эрик решили выкупить эти записи  от нашего имени за 106 фунтов.  9 мая, спустя всего 3 дня после подписания контракта с Эриком и Эндрю, Брайан подписал с ними еще одну бумагу, на этот раз – 4-х годичный контракт на звукозапись с “Impact Sound”.  В этом контракте группе выделялась выплата в 6%, разделенная на 5 человек (не нужно напоминать, что вопреки обещаниям Брайана, Стю не был частью этого соглашения). Было подписано и соглашение о «наёме» пленок между Истоном- Олдэмом и “Decca” на 2 года, которое в плане записей «Стоунз» давало “Deссa” «право первой ночи». Мы были еще очень неопытны в делах,  но весьма довольны тем, что все складывается в нашу пользу. По правде говоря, Олдэм и Истон, теперь владевшие нашими записями, но не выступив посредниками в контракте с гигантской компанией (как было в случае с «Битлз» и сотнями других групп), сделали необычайный деловой прорыв в 1963-м году.

Теперь время побежало быстрее. На следующий день после увольнения Стю Эндрю сказал, что заказал для нас сессию звукозаписи на следующей неделе – прекрасные новости. Эндрю очень проницательно подобрался к Дику Роу, главе отделения артистов и репертуара фирмы “Decca”, который прославился тем, что стал «Парнем,завернувшим «Битлз»». На этот раз Дик Роу был более чуток к звукам новой музыки молодых исполнителей.

По совпадению, Дик был судьей конкурса бит-групп в Ливерпуле вместе с Джорджем Харрисоном, который предложил тому пойти  «послушать «Стоунз» и подписать с ними контракт». Роу сделал это  6 мая 1963 г. в Ричмонде. «Так как ранее я послал «Битлз», — говорил Роу позднее, — то  теперь не хотел наступить на те же грабли. Я был очарован реакцией публики и танцами». Эндрю, зная слабое место Роу, проэксплуатировал его очень интеллигентно.

У группы была определенная проблема – выбрать, какие песни записать для своего первого сингла. Хотя у нас и  сложился большой репертуар ритм-энд-блюзовых песен для работы на сцене, нам было необходимо записать очень коммерческую песню. Мы прошерстили всю коллекцию пластинок на квартире в Челси, и Эндрю пришел  ним на репетицию в “Wetherby Arms”, где мы набросали небольшой списочек. После долгих дебатов было решено сыграть “Come On”  Чака Берри и “I Want to Be Loved” Мадди Уотерса. В первой песне мы не были уверены на 100%. Она звучала несколько натянуто, и мы не прочувствовали её как следует, но у ней был коммерческий потенциал.

10 мая я, как обычно, работал весь день в Стрэтэме. В тот вечер я встретился с группой у них на квартире, и мы поехали на свою первую настоящую сессию звукозаписи в старой студии “Olympic”. Песню продюсировал Эндрю, которому к тому же хватило наглости поведать нам горькую правду: «Слушайте, я – продюсер, но это первая сессия в моей жизни! Я никакого черта не понимаю в звукозаписи – или в музыке, если уж на то пошло». Мик позднее вспоминал, что все они выглядели как «компашка долбанных любителей, которым было все до фени, но мы делали хит-сингл». Наивность Эндрю была столь велика, что когда звукорежиссер Роджер Сэвидж спросил его, как тот хочет микшировать трек,  он  ответил, будто не понял, что тот имеет в виду, и пусть инженер сделает  все нужное для того, чтобы завершить сингл! После сессии Стю высадил меня на станции Виктория, и я отправился домой электричкой.  Газета “Record Mirror” за ту неделю вышла с фото и статьей о «Роллингах», и мы стали ждать, когда  нас уже начнут узнавать. Но не тут-то было!

Статья  Нормана Джоплинга,  сопровождавшая фото, сделанное на сцене в Ричмонде, гласила: «Возможно, вы никогда не слышали о них —  но ей Богу, еще услышите.  Им наверняка суждено стать самой успешной группой на ритм-энд-блюзовой сцене! В отличие от всех остальных ритм-энд-блюзовых групп, у «Роллингов» есть определенный визуальный посыл. Они играют и поют так, как этого можно ожидать от чернокожей американской ритм-энд-блюзовой команды. Группа сходит с ума по Бо Диддли… Они добились наилучшего американского саунда, чем у любой другой здешней группы».

Внутри группы настроение и отношения постепенно менялись. Роль Брайана в качестве лидера стала неизбежно другой вследствие того, что вожжи взяли в руки новые менеджеры. У Истона в офисе Стю подслушал, как Брайан говорил, будто у Джаггера слабый голос, и что ему нужно поберечься, если он хочет петь вечер за вечером подряд.  Они запросто могли вышвырнуть Мика, если бы это было необходимо. «Я чувствовал, что Брайан мог бы сделать это, — отмечал Стю. – Я сказал ему, чтобы он не был так чертовски туп. Мне казалось, что Брайан больше не мог быть лидером. Лишь только группа стала более-менее добиваться успеха, Брайан ощутил вкус денег. Он захотел стать «звездой».  Он был готов сделать все, что потребовалось бы для этого, и что немедленно принесло бы ему деньги, в то время как Мик и Кит не были этим озабочены в первую голову».

Когда Джорджио узнал о нашем свежеподписанном соглашении  с Олдхэмом и Истоном,  то почувствовал, будто в нем что-то перегорело. Группа приехала к нему на квартиру, чтобы посмотреть фильм, который он снял в Ричмонде. Последним, кто пришел туда, был Брайан, за которым следовал «странный молодой человек по имени Луг», как вспоминал потом сам Джорджио. Когда Джорджио спросил его, кто же этот незнакомец, то Брайан солгал: он сказал, что это – его старый школьный друг из Челтнема. Наверное, для того, чтобы как-то пощадить Джорджио, в тот день так ничего и не было прямо сказано  ему о пришествии Эндрю в команду «Стоунз». Но они должны были сделать это. Он узнал все довольно скоро, и лишь тогда понял, что его предали. «Я думал, что у нас было вербальное понимание, и почувствовал себя очень уязвленным тем, что они покинули меня», — говорил Джорджио позднее, — Брайан желал стать звездой любой ценой».

Поп-сцена в то время пребывала в детсадовском состоянии, несмотря на контракты и прочие серьезные вещи, но это был очень брутальный пример тому, как различные лазейки и подводные течения послужили на наше благо группы, когда мы только-только почуяли успех. Джорджио был энтузиастом, который позволил нам причаливать у него всегда, когда это было нужно нам. С тех пор вклад Джорджио в успех группы приуменьшается. И хотя он и не был столь пробивным, как наш будущий менеджер, просто выгнать его – это было, мягко говоря, бесчувственным поступком.

Существует теория о том, что Эндрю Олдэм с самого начала видел в нас диких бунтарей, и надеялся на то, что прославит нас как свирепых львов, борющихся с традиционными ценностями шоу-бизнеса. Но это не так. Репутация и наш имидж Мальчишей-Плохишей  пришел позднее и совершенно случайно. Эндрю не спровоцировал это. Он просто проэксплуатировал данный момент по самое «не хочу».

Кстати, его первое распоряжение было в том, чтобы несколько приструнить нас, одев в униформу.  Мы поехали вместе с ним утром в субботу, 4 мая 1963 года, на Карнаби-стрит, где он купил нам всем черные джинсы, черные водолазки и очень модные в то время черные ботинки на высоких каблуках “Anello & Davide” (позднее прославившиеся как «битловские ботинки»). Это была наша новая сценическая одежда. В тот вечер случился и первый концерт, который Олдхэм и Истон организовали для нас: благотворительное сборное шоу газеты “News of the World” по случаю открытия парка аттракционов в Баттерси. Эндрю очень ждал, будто мы оденем его новую униформу, но Брайан и Кит надели поверх неё свои цветастые пиджаки, придававшие им повседневный вид, в то время как Мик напялил коричневый замшевый пиджак. Я был единственным, кто одел униформу Эндрю, так как пиджака у меня не было.  Эндрю явно хотел, чтобы мы выглядели как «Битлз». Однажды поработав на них, он уже был введен в тонкости маркетинга и готовил для нас роль их последователей, а не антагонистов.

Последовать этому решению было бы ужасной ошибкой. Брайан возненавидел эту мысль, Мику она тоже не понравилась, и вскоре он носить перестал эти ботинки.  Будучи самым высоким в группе, он не хотел зрительно увеличивать свой рост еще больше, и потому носил ботинки без каблуков. Брайану, Киту и мне битловские ботинки в какой-то степени нравились. Чарли всегда увлекался одеждой, и иногда, но не регулярно, одевал эти башмаки. Но потом вся эта затея с одеждой стала принципом «Роллингов»: как группа, мы не позволяли, чтобы нами манипулировали.

Пэт Эндрюс приехала в Баттерси вместе с ребенком Брайана, которому было тогда 2 года.  В Брайане была одна такая очень мягкая и чувствительная сторона… и потому он не смог удержаться от того, чтобы не прогуляться с гордым видом по закулисью, а также вокруг лодочного бассейна, с ребенком на руках. Но его немедленно оборвал Эндрю, проинструктировав незадачливого папашу о том, что столь уютный внешний вид не послужит на пользу его имиджу крутого рок-н-ролльщика. Также его не должны были видеть в качестве отца девчонки -фанатки: для них он должен оставаться «свободным». Брайан не привык выслушиватьь приказания, особенно по части своей личной жизни. Однако те дни были очень важными для группы – намечался выход дебютной пластинки. Брайан не захотел раскачивать лодку и покорился.

На концерт после Баттерси – в отеле “Wooden Bridge”, Гилдфорд, — пришла Линда Лоуренс. Брайан по-прежнему виделся тогда с Пэт, и попробовал было отшить Линду. У них случилась живописная ссора под проливным дождем, и Линда была просто вне себя от слез.   К тому же, в то время еще никто не обвинял Брайана в том, что он нас обсчитывает. Мы были товарищами и неподдельно восхищались тем, что он организовал команду, а также тем, что происходило с ними сейчас.

Еще в январе, перед тем, как познакомиться с Джорджио или Эндрю с Эриком, Брайан написал письмо в Би-би-си:

«Я пишу вам от имени ритм-энд-блюзовой группы “The Rolling Stones”. Мы недавно узнали из музыкальной прессы, что вы ищете новые таланты  для передачи “Jazz Club”.  Мы являемся резидентами в Вест-Энде – джаз-клубе “Flamingo” по понедельникам и в джаз-клубе “Marquee” по четвергам, а также имеем несколько резиденций в пригороде.

У нас уже образовалась больша я поддержка в пределах Лондона, и ввиду значительного интереса к ритм-энд-блюзу в Британии очень многие предрекают нам исключительно благоприятное будущее. Наша передняя линия состоит из вокала и гармоники (электрической) и двух гитар, поддерживаемых ритм-секцией из баса, фортепиано и ударных. Наша музыкальная политика – это просто представлять аутентичный чикагский ритм-энд-блюзовый саунд, используя материал таких великанов ритм-энд-блюза, как Мадди Уотерс, Хаулин Вулф, Бо Диддли, Джимми Рид и многих других. Нам очень интересно знать, можете ли вы организовать для нас возможное прослушивание? Мы будем с большим нетерпением ждать вашего ответа.

Искренне ваш, Брайан Джонс».

Из-за того, что я и Чарли работали на полный день, мы с ним смогли приехать на прослушивание, которое Би-би-си организовало для группы  в конце концов спустя четыре месяца – 23 апреля: на тестовой сессии с Джимми Грантом меня и Чарли заменили Карло Литтл и Рики Браун из группы Сирила Дэвиса “All Stars”. К тому времени, когда Би-би-си решилось-таки объявить свое решение, у нас уже были менеджеры, пластиночный контракт, свой напор и уверенность. Письмо с вежливым отказом от Дэвида Дора, ассистента менеджера по легкой музыке, пришло 13 мая: « Нам очень жаль, что выше исполнение не было признано подходящим для наших целей, — начиналось оно. – Вдобавок к тому, чтобы «возможно, вам на пользу пошло более детальное ознакомление с нашим мнением», Дор предложил нам поговорить с музыкальным организатором Би-би-си Дональдом Маклином.  Однажды вечером на Эдит-гроув Брайан рассказал нам о том, как он поговорил с ним по телефону. Это было невероятно. Маклин сказал ему, что посчитал «вашего певца звучащим слишком чернокоже!» Тем не менее, Би-би-си выразила  к нам интерес — возможно в целях аккомпанемента американским «звездам» звукозаписи на радиоэфирах.

Но начало 60-х годов  обещало быть звездным часом для молодых исполнителей, и мы просто не успели как следует посокрушаться над отказом, который оказался для нас  своего рода комплиментом.  Слово «безработица» в нашем лексиконе больше не гостило– это было нечто из словаря наших  родителей, бабушек и дедушек, своего рода послевоенный реликт.  Радостный энтузиазм молодого американского президента Джона Кеннеди, прибывшего с визитом в Британию, а также взрыв популярности «Битлз» вселили в нас уверенности сродни инфекционной болезни. Как же это классно – быть молодыми! Но те тенденции, с которыми поп-музыка могла вскоре превратиться в жанр искусства и обеспечить нам успешную карьеру на всю оставшуюся жизнь, казались нам еще слишком экзотичными для того, чтобы слепо следовать им.

Но несмотря на это Чарли, по-прежнему живший вместе с родителями в Нисдене, решил бросить свою работу графического дизайнера, чтобы стать профессиональным музыкантом в «Роллинг Стоунз».

Наша звезда уже начала потихоньку сиять на небосклоне.  Как только стала известна дата выхода первого сингла – 7 июня, Эндрю подсуетился и организовал интервью для нас в кое-каких журналах для тинейджеров – “Rave”, “Faboulous”, “Boyfriend”, “Valentine”, “Jackie” – а также в некоторых газетах. В одном интервью нас спросили, как мы взяли себе название «Роллинг Стоунз» и, памятуя о том, что «Битлз» вначале назывались “The Silver Beatles”, мы с фигой в кармане заявили, что дескать ранее были известны как “The Silver Rolling Stones”, а потом укоротили свое название. С тех пор этот факт на полном серьезе начал цитироваться во многих книгах и статьях – к превеликому неудовольствию нас самих.

Кажется, теперь наш внешний вид команды начал перевешивать наш саунд в глазах публики. В предыдущие несколько недель нас отказали обслуживать в нескольких кафе и пабах из-за  длинных волос. Мы  немного задумались над этим и отнесли это на счет  обычного пренебрежения, которым взрослые одаривают молодых. Но во время одного из интервью для журнала нас попросили выйти из  приемной отеля вследствие нашего «внешнего вида». Когда мы прибыли туда,  все вокруг перестали говорить и уставились на нас. Мы вышли на улицу в открытое кафе, где посетители только хихикали и  толкали локтями друг друга, типа: «Гляньте, кто это такие!»   Но нам было по барабану; мы решили, что это – не наши проблемы.

Брайан обрисовал «Стоунз» как пятерых молодых парней, которые готовы голодать, только чтобы распространить свой музыкальный мессидж. «Мы кусаем ногти, потому что мы очень голодные, — сказал он репортеру. – Мы регулярно недоедаем. Иногда, когда мы голодаем, то идем на улицу и покупаем готового цыпленка, несем его домой, крошим на куски и едим, но потом проходят дни, и мы забываем питаться опять». Не слишком далеко от правды! Кит сказал одному журналисту: « Последний раз, когда я стригся – это было в июне прошлого года». “Beat Monthly”описал группу как «пятерых молодых ударных рокеров, Билл на своем самодельном басу, дикие прически «Роллингов», или, можно сказать, не-прически!»

Но мы испытывали  еще и музыкальный прессинг. Как позднее говорил Мик: « Не думаю, что “Come On” была хорошей песней. Собственно, это  дерьмо. Нам она так не нравилась, что мы не играли её ни на одном нашем концерте». Кстати, первый  спор с менеджерами у нас произошел из-за того, что мы настолько возненавидели эту вещь, что не захотели играть её на концертах. Мы считали, что и так пошли на компромисс с Эндрю, когда записали эту чертову пластинку; мы были настолько наивны, что считали, будто продавать данный сингл – это дело только его и “Decca”. Мы были, наверное, единственными артистами в мире, не желавшими  играть свой самый важный дебютный сингл на сцене.

Каждый, кто знал группу и наши  музыкальные корни, понимал, что эта песня была реально лживой. Сравнивая её с записями у Глина Джонса на IBC, было очевидно, что Эндрю старался изо всех сил, чтобы мы записали ему хит любой ценой.  Однако  наш сценический репертуар  остался неприкосновенным.

Реакция прессы на “Come On” была не особо благодушной. “New Musical Express” был бесстрастен: «Исполнение, предназначенное исключительно для современного рынка групп. Хороший шанс хороших продаж». В “Melody Maker” певец Крейг Дуглас, обозревая пластинку, сказал: «Очень обычно. Не могу разобрать ни слова, что они поют. Не знаю, что это вообще такое. Если бы у них был ливерпульский акцент, то это еще куда ни шло». Там же было написано: «Одна из установившихся ритм-энд-блюзовых групп, которая неожиданно сделала себе битловские прически и оделась в темные свитера». Эти слова нас просто взбесили. “Pop Weekly” также настаивала на следующем сравнении: « Типичное влияние ливерпульско-битловского саунда. Быстрое, живенькое исполнение. У группы есть жизненная сила. Но это – не то, что надо». Позднее Рой Карр из “New Musical Express” написал о песне так: « «Роллинги» на скорую руку перелопатили эту вещь:  разобрали её каркас, поменяли шасси, вставили новый двигатель и подремонтировали акселератор». Это было наиболее верно.

Самые аккуратные и интеллигентные комментарии в наш адрес были сделаны Норманом Джоплингом в “Record Mirror”; эта газета была первой,  взявшей у нас интервью в Ричмонде. «Этот диск звучит не по-«Стоунзовски», — писал он, и был прав. – Он хороший, напористый и коммерческий, но это не тот фанатичный ритм-энд-блюзовый саунд, ради которых публика стоит часами в очереди, чтобы услышать его.  Он наверняка попадет в чарты, но очень ненадолго».

Однако порция солнечного света была дана группе поп-еженедельником “Disc”,  в котором Дон Николл написал: «Битлз, которые порекомендовали «Роллингов» «Декке», сегодня должны раскаяться в этом. В обозримом будущем эта группа сможет бросить им вызов по всем статьям. Этим летом этот крепкий бит сведет вас с ума».

Мой Пол говорил: « «Роллинги» создали нишу, когда это было нужно сделать. И это  была их собственная ниша; никто вокруг не играл такую музыку. И Билл разглядел этот потенциал. Он никогда не хвастался прогрессом «Стоунз» в семье. Он был слишком скромен для этого. Он не считал, что семье будет это интересно, и он был прав. Мои родители по-прежнему считали, что играть поп-музыку – это умопомешательство».

Я мало-помалу изучил привычки и юмор Брайана, Кита и Била, и их категорическое неприятие такой песни, как “Come On”, не удивляло меня. Я был на целых 6 лет старше их, имел жену и сына. Иногда, после поздних концертов, я аккуратно, чтобы не замараться, спал на Эдит-гроув, сидя на стуле, и бесконечно задавался вопросом, почему же им так нравилось жить в подобном хлеву.

В то время, как офис Истона праздновал первую победу с выпуском  первого сингла, нас ждал настоящий шок. В воскресенье, 16 июня 1963-го, Джорджио встретил нас в Ричмонде с новостями о том, что это будет наше последнее выступление в клубе “Crawdaddy”. Пивоваренный завод выразил беспокойство по поводу поведения толп народа в клубе и связанных с этим мер противопожарной безопасности, и настоял на том, чтобы клуб был закрыт.  Мы ощутили горький привкус этого печального события сполна, когда за три дня до этого Патрик Донкастер, поп-обозреватель “Daily Mirror”, посвятил “Crawdaddy” такие пламенные строки: «В полутьме шумят и стучат гитары и ударные. Пульсирующий ритм-энд-блюз. Плечо к плечу на танцполе 500 молодых людей в черной коже и свитерах. В этой атмосфере можно вкрутую сварить яйцо. Головы качаются из стороны в сторону, а ноги первобытно топают, в то время как руки ,хлопая в ритм, парят над головами. Качающиеся фигуры, приподнятые своими товарищами, беснуются и вопят, как будто вы пришли на сходку секты возрожденцев где-то в глубинке на юге Америки. Такого нет больше нигде в Британии. Всем все по барабану. Они просто делают это».

500 зрителей – это было сверх пропускной способности клуба и финал нашей  резиденции  в “Station Hotel” . Мы играли там по воскресеньям более 3-х месяцев, и взаимодействие между нами и публикой было просто чудесным.

Казалось, что “Crawdaddy” нельзя заменить ничем, но Джорджио сам подсказал решение этой проблемы. Хотя он по-прежнему переживал из-за того, что проиграл группу, он любил нас и по-прежнему дарил нам гораздо больше внимания, чем мы того заслуживали. Он позвонил нам, чтобы сказать, что  сможет возродить клуб в двухнедельный срок в”Clubhouse” на атлетической тренировочной площадке в Ричмонде, где каждый год проводился джазовый фестиваль. Мы дебютировали там 30 июня; народу собралось 500 человек, и мы заработали целых 50 фунтов!

Теперь, когда вот как уже месяц назад вышел сингл, мы согласились выступить под фонограмму в субботнем вечернем шоу “Thank Your Lucky Stars”. Нам пообещали заплатить 143 фунта 17 шиллингов 6 пенсов. Это был настолько решающий довод, что Эндрю решил одеть нас в новую униформу. Встретившись с ним на Карнаби-стрит, «лондонская группа с несколько диковатым внешним видом» была обмеряна портными для пошива каждому черных брюк и черно-белых клетчатых пиджаков с черными бархатными воротниками. Мы прикупили себе голубые  рубахи, черные галстуки-ниточки и голубые кожаные жилеты, а также новые ботинки.

Официальный фан-клуб «Роллинг Стоунз», открытый Дайэн ( Дорин Петтифер) Нельсон, выпустил для своих членов их первую биографию. Личные амбиции были здесь главным содержимым. Мик заявил о том, что мечтает о собственном бизнесе и о том, чтобы продать миллион своих дисков. Интересами Кита числились спорт, катание на лодках и серфинг. Его личной амбицией было иметь собственную лодку, а профессиональной целью – выступить в лондонском «Палладиуме».  Амбицией Брайана было жить в плавучем доме, а Чарли – купить розовый «Кадиллак». Моими любимыми певцами  значились Чак Берри и Джерри Ли Льюис, а любимой группой – Стэн Кентон. Моей личной амбицией  было купить замок  (что в конце  концов воплотилось в жизнь), а профессиональной – сняться в кинофильме.

Большой день для нас начался с поездки за 250 км в телестудию в Бирмингем. Диск-жокею Питу Мюррею  нас отрекомендовали плоской шуткой о том, будто с нами с нетерпением желают познакомиться в Ассоциации Парикмахеров.  Это было не особо весело, но еще очень гладко по сравнению с тем, что обрушится на нас в следующие несколько месяцев… Мы открывали  рты под свой первый сингл на площадке, напоминавшей веранду салуна из вестернов.

Это был запоминающийся вечер еще и потому, что Эндрю объявил нам о том, что этой осенью мы поедем в британское турне вместе с братьями Эверли!  Тогда же один ответственный работник отозвал Эндрю в сторонку во время трансляции и сказал, что если у него есть хоть какие-то амбиции в отношении «Стоунз», то как менеджеру ему неплохо будет «избавиться от этого певца с губами, похожими на шинные протекторы, который выглядит как законченный подлец».  Однако Олдхэм был не тем человеком, который легко поддавался на провокацию.

На следующей неделе после эфира газеты были переполнены жалобами зрителей, апеллировавших к нашим длинным волосам и тому, что  показалось им в нас «угрожающей сексуальностью». Один критик написал, что  в горизонтах дозволенности  мы «пошли гораздо дальше «Битлз». Волосы «Битлз», по нынешним стандартам самые обычные, были несколько взлохмаченными и немного непричесанными. « Стоунз» же показались нам  угрюмыми, ухмыляющимися и намеренно провокационными. «Битлз» были детками, которые обворожили нацию. «Стоунз» стали оболтусами, которые дают нации пинок под зад».

При этом оживление вокруг нас росло, первый  сингл потихоньку взбирался на более высокую позицию, а сами мы продолжили свой круг работы в клубах. Воскресные дни в клубе Кена Кольера — 25 фунтов, воскресные вечера в новом клубе “Crawdaddy”- 50 фунтов; “Ricky Tick” — 35 фунтов, “Eel Pie Island” –  55 фунтов, и клуб “Scene” у цирка Пикадилли, где плата была лишь 25 фунтов, но при этом мы крепко сдружились с его владельцами Ронаном О’Рэйлли и Лайонелом Блейком.  После концертов мы потусили в ресторане “Sous Sol” на Эрлс-Корт-роуд. Он был открыт до 5 утра и был настоящим пристанищем для ночных путешественников, а также в гастрономическом плане существенным шагом вперед по сравнению с прежним кормильцем «Стоунз» — баром “Whimpy”.

Даже столь малый хит дал Эрику шанс повысить статус команды. Он объявил, что намерен отправить группу в поход по танцплощадкам, где их репутация перешла бы на национальный  уровень.  До этого мы были сконцентрированы на работу в основном в районах  Лондона.

В попытке завоевать большее количество аудитории мы отправились в студию Филипа Готлопа, который провел для них фотосессию, на которой мы были одеты в свои клетчатые костюмы. А потом мы пошли в студию Дезо Хоффманна, где снялись в сессии с кожаными жилетами.

Хоффманн вспоминал: «Когда я начал сессию, у Брайана не было запонок, и я одолжил ему свои собственные – они были золотые, свадебный подарок моей жены. Он так и не вернул их мне обратно – позднее я узнал, что Брайан подарил эти запонки Бо Диддли». Примерно так же Брайан поступил и с Лонг Джоном Болдри. Он говорил: «Когда я жил в Западном Хэмпстеде, Джонси пришел ко мне с подружкой и взял послушать несколько синглов, которые тогда были очень редкими – американские, с Би-би Кингом и вроде того. Он так и не вернул их мне: кажется, он их потерял. После этого я не разговаривал с ним два года».

В тот вечер мы должны была играть на бале дебютанток в Хастингсе перед выходом Розанны Лэмпсон. По дороге туда Брайану стало очень плохо, и стало ясно, что играть он будет не в состоянии. Он остался в машине в то время, как мы ушли и как  следует оттянулись на этой вечеринке. Это был первый звоночек к тому, что Брайан был очень подвержен болезням. Стю говорил: « С Брайаном творились разные странные вещи. У него была аллергия на многое. Он очень страдал от астмы, у него были большие проблемы с дыханием, и он всегда носил с собой ингалятор и таблетки.  Кажется, у него была аллергия на многие обычные таблетки от этой болезни. Однажды ему пришлось лечь в больницу, когда кто-то подсунул ему такие таблетки, и тогда у него начала буквально кожа на руках отваливаться». Тогда это еще не было так страшно, но уже начинало перерастать в проблему.

Певцом на бале в Хастингсе был Крис Эндрюс, который позднее записал большой сольный хит “Yesterday Man”. Он очень сдружился с  нами. В тот вечер, если верить Киту, я изрядно набрался, и организаторы действа сделали мне замечание, чтобы я не приставал к девушкам. Сам же я с того вечера  уже ничего не могу вспомнить.

Концерты в танцзалах проходили неровно: первый, за 18 фунтов,  в “Wisbech Corn Exchange” 20 июля, был ознаменован для нас приятным зрелищем наших собственных фото и плакатов, которыми был обклеен зал снаружи, но если не считать нескольких оживленных девчонок, публика явно скучала.  Когда мы только входили в танцзал, то понимали, что здесь не сможем играть медленные номера Джимми Рида. От нас ждали музыку для танцев, но вместо этого все просто стояли впереди сцены и глазели на группу во все глаза. И вот мы начали концентрироваться на более темповых песнях: быстрых ритмических вещах, тяжелых рокерах, которые, кажется, всем были по нраву.

К концу июля 1963-го фан-клуб «Роллингов» насчитывал 300 человек, причем каждый день туда вступали новые фаны. К началу августа, когда все для группы начало происходить с бешеной скорости, я решил тоже бросить работу и стать музыкантом-профессионалом. К тому времени у меня там были огромные проблемы. Я все время был усталым и перехватывал часы для сна, когда только мог. Мой внешний вид также стал досаждать начальникам. Я всегда носил костюм, но не он, а моя прическа была главным камнем преткновения: боссы настаивали, чтобы я постригся, так как у всех остальных волосы были короткими по бокам и сзади. Когда же волосы подросли, то я встал перед выбором: подчиниться или уволиться. Когда я заявил в своей конторе, что собираюсь стать профессиональным музыкантом в «Роллинг Стоунз», начальство неожиданно сменило гнев на милость, начав умолять меня остаться: «У тебя будет постоянная работа и пенсия, не пренебрегай этим». Все, в том числе и моя супруга Дайэн, советовали мне не играть на бас-гитаре. «Не рискуй, останься на работе», — говорили  родители, семья и друзья. Главным их доводом был постоянный доход на содержание жены и сына Стивена. Но я был непреклонен. У группы уже были амбициозные менеджеры, а также саунд,  который улучшался с каждым днем, и другого такого шанса мне могло не представиться уже никогда.

Мой брат Пол: «У моего отца никогда не было постоянной работы, так что Билл имел то, что в его глазах было образчиком настоящей профессии: 12 фунтов в неделю и оплаченный выход на пенсию в 65 лет. Ни у кого в семье наших родителей не было этого, и потому Билл был в их глазах очень удачливым парнем. На него смотрели как на самого стабильного человека в семье, кого-то, за которым мы могли идти. Для наших мамы и папы было очень травматично наблюдать, как Билл ошивается со своей поп-музыкой! Им казалось, будто бы он сошел с ума.  Со своей позиции они были правы, но Билл был очень расчетлив и точно знал, на что он идет. И даже если бы у него ничего не вышло со «Стоунз», если бы те провалились, то он нашел бы другую группу и добился бы большего успеха, чем многие его однокашники».

И все-таки здесь была доля грусти: я потерял контакт со своим хорошим товарищем по работе – Джеком Оливером, который привил мне интерес к фотографии, её печати и проявке.

Имидж «Роллингов» как немытых бездельников начал преобладать в общественном сознании, когда я присоединился к ним на полную ставку. Ребята ненавидели сценические одеяния и одевали их лишь по важному случаю, например, для ТВ.  Как-то, приехав на один концерт, мы получили взбучку за опоздание на 10 минут. Конферансье очень оживленно говорил, что  если парни начнут переодеваться, то они опоздают с выходом на сцену. Я уверил его в том, что переодеваться мы не будем, и что на самом деле мы приехали на 10 минут раньше срока!  Также мы стали готовиться к тому, что нам отказывали в обслуживании во многих публичных местах.  Однажды по дороге домой на электричке один очень чопорно выглядящий парень, стоявший недалеко от меня, начал возмущаться о « длинноволосых отморозках, для которых должны быть закрыты все публичные места». Я пристально  поглядел на него и тихо ответил: «Мне платят за этот внешний вид. А вот кто платит тебе?»

Если Эндрю и видел “Stones” в качестве соперников «Битлз», загоняя нас в костюмы и галстуки, он быстро сменил свою политику, когда понял, что Брайана , Мика и Кита почти невозможно держать под контролем. Он решил извлечь выгоду из их обычного внешнего вида и отношений к жизни. Это было подводное течение, которое вскоре вышло на поверхность: если «Битлз» и ливерпульская поп-сцена вышли с Юга и превозмогли поп-сцену взрослых, то здесь было отчетливое ощущение географического соревнования с фанами из Лондона.  Но между самими музыкантами противоречий не наблюдалось. Все они были сплочены, и у каждого из них покамест было гораздо больше общностей, нежели разногласий.  Где бы ты ни играл в группе на гитаре – в Манчестере или Мейдстоуне – ты говорил на том же языке. Как сказал Брайан,  обсуждая северно-южное «разделение»: «Противопоставление Лондона и Ливерпуля – это все фигня, придуманная газетами. Мы очень дружим с бит-группами Севера и очень уважаем друг друга. Конечно, нам больше нравятся американские артисты, но большего бита, чем этот,  в Британии не было уже очень давно».

Одна из первых вылазок на север  случилась у нас 13 июля 1963 года в клуб “Alcove” в Миддлсбро. Мы выступали на подхвате у лучшей манчестерской группы — “The Hollies” c Грэмом Нэшем. Перед этим выступлением обе команды изрядно поволновались. С тех пор “The Hollies” стали одной из наших любимых групп ,  и позднее мы не раз пересекались. Грэм Нэш говорил: « Будучи родом из Манчестера, мы никогда не слышали ранее ничего подобного. Они никого не копировали и казались очень свободными – они определенно были особенными,  и к тому же  абсолютно не задирали носы».

Джазовая публика по-прежнему считалась элитной, но Джорджио уговорил организаторов 3-го Ричмондского Джаз-Фестиваля на первый раз порвать с традицией и дать «Роллингам» на откуп выступление 11 августа за гонорар в 30 фунтов. Наши имена стояли в самом конце после таких джаз-бендов, как Эккер Билк, Терри Лайтфут, Фредди Рэндолл и Сирил Дэвис с Лонг Джоном Болдри и “The Velvettes”. Организатор фестиваля, Гарольд Педлентон, вспоминал: «Когда фестиваль открылся, «Роллингов» ждали несколько тысяч фанов. Едва мы открыли  двери на вход, как они буквально наводнили собой весь клуб. Организаторам пришлось переместить группу в огромный шатер, и в конце концов они сыграли перед 1500 зрителями. «Стоунз» стали абсолютной сенсацией  джаз-фестиваля, который был буквально поставлен с ног на голову, и это удивило всех. С тех пор он стал называться «Джазово-блюзовый фестиваль». Какой момент истины! Мы переиграли джазовых парней на их же поле! Ронни Вуд вспоминал: «Я видел группу под тентом, и этот тент просто роковал. Я был последним, кто вышел оттуда. Я видел, как они упаковывали своё оборудование, и как Джаггер целовался со своей пташкой, а потом споткнулся о каркас тента, при этом поранив себе ногу!»

Спустя пять дней после этого шоу, 16 августа, группа собралась в полном составе «на ковре» в офисе Эрика. Теперь он – вместо Брайана — взял на себя роль главного плательщика и хранителя финансов, и вручил каждому по 18 фунтов. Он рассказал парням, что “Come On” уже разошлась тиражом в 40 тыс. копий, и на той неделе она заняла 25-е место в хит-параде “New Musical Express”.  Теперь, когда группе сопутствовал такой успех (за день до этого в Маргейте  нас собрались послушать 1500 человек), нашей главной задачей стало записать достойный второй сингл.

Планировка второго сингла заняла не одну неделю. У нас не было много времени на репетиции, так как мы почти каждую ночь выступали, но каждый раз, когда у нас было время, мы собирались в “Studio 51” прогнать пару-тройку новых песен. В студии “Decca” в Западном Хэмпстеде мы записали вещь Бенни Спеллмена “Fortune Teller” и “Poison Ivy” группы “Clovers”. Это звучало довольно неплохо, но никто не был точно уверен в том, что эти песни – то, что надо для сингла. Дискуссии продолжались.

1963 год был годом значительных перемен, и если можно отметить один день из него в качестве решающего, то это, наверное, было 9 августа, когда независимое телешоу “Ready Steady Go!” начало транслироваться повсеместно в Англии из студии в Кингсвее, Лондон. Это шоу стало эпицентром музыки, моды и стиля жизни 60-х годов.

В тот самый день Стю повез нас на фабрику “Jennings Music” в Дартфорд – там собирали  усилители “Vox”. В обмен на наше согласие прорекламировать продукцию фабрики она предоставила нам бесплатный набор сценического оборудования. Эту встречу организовал Эрик Истон, который все больше и больше входил во влияние в качестве бизнес-менеджера «Роллингов».

Кажется, что прогресс сопутствовал группе с каждым днем. 19 августа, после фотосессии, мы поехали в офис Эндрю и Эрика, где проиграли им пробную пластинку с  “Poison Ivy” и “Fortune Teller”. Она прозвучала неплохо. Сингл планировалось издать позднее в этом месяце, и “Decca” уже выпустила несколько копий, как вдруг неделю спустя мы решили отменить релиз. Тогда  наши «эго» уже  приятно щекотала шумиха в прессе  (несмотря на то, что одна газета описала нас как «пять симпатичных обезьянок,  творящих внушающие опасение музыкальные налеты»), имея в виду, что в те годы музыканты узнавали поп-звезд только по хитовым пластинками, а у нас был какой-никакой хит, который держался в чартах уже два месяца. Мы знали, что наш второй сингл должен совершить большой прорыв.

Мы поехали в Ричмонд, чтобы сыграть шоу на игровом поле 18 августа 1963 года, для рекордного количества зрителей – 800 (за это Джорджио заплатил нам 60 фунтов). Выпускающая команда “Ready Steady Go!” искала для шоу танцовщиц. После того, как они увидели нас, то пообещали пустить нас на шоу как можно скорее, и это случилось 26 августа, во время второго выхода передачи в эфир. Как только мы приехали в студию на Кингсуэй, там уже столпилось немеряно девчонок – как внутри, так и на улице, и мы подписали кучу автографов. Интервьюер, Кэти Макгоуэн, рассказала нам о том, что она была регулярной посетительницей наших шоу вечером по понедельникам в клубе Кена Кольера в Сохо. Наше выступление было «живым»; все время, что мы были в эфире, фаны  чисто бесновались, и мы были просто поражены таким горячим приемом.

Кэти Макгоуэн вспоминала: « «Роллинги» были просто фантастическими, абсолютно чудесными. Мик все время прыгал по сцене, вызывая у девчонок бурные крики восторга. Мы получили буквально тысячи писем, в которых нас снова и снова просили пригласить их в шоу. Люди, которые раньше ничего не знали о них или не видели их никогда, теперь просто тащились от группы. Позднее более старшие зрители написали нам, будто «Стоунз» были отвратительными, ужасными и  возмутительными.  Нам говорили, что пустить их на шоу было нашей большой ошибкой, но реакция на то выступление была столь грандиозной, что в течение 3-х месяцев они уже стали завсегдатаями нашего шоу».

Когда вы еще молоды и испытываете то оживление, что сопутствовало нам в августе 1963-го, никто не ждет болезни. Сильные,  радостные и высоко мотивированные, мы легко переносили изматывающую вереницу концертов, репетиций, сессий звукозаписи и интервью. Мы почти не знали тревог: у нас был пластиночный контракт, два достойных менеджера, все возрастающий батальон фанов и поддержка прессы, наполовину противоречивая (что, впрочем, шло нам только на руку). Поэтому было особенно странно, когда Брайан  начал  выказывать первые признаки физической слабости. Это была его группа, его мечта, ставшая явью столь быстро – однако, из всех нас он оказался самым чувствительным.

На гребне нашего наступления где-то после полудня 27 августа я поехал в город на репетицию в “Studio 51”. Здесь были Эндрю и все ребята, кроме Брайана. Сам он, кажется, слег от нервного истощения. Мы отменили репетицию и вместе с Эндрю проехались  по одежным магазинам. Потом мы приехали в Виндзор на концерт в клубе “Ricky Tick”, где ожидали, что Брайан-таки появится. Но он не пришел, и мы в первый (но не в последний) раз  сыграли без него. Ради этого шоу Стю вернулся за фортепиано, и вечер прошел хорошо.

На следующий вечер, когда пришло время выступать на “Eel Pie Island”, Брайан по-прежнему болел, так что мы придвинули к фортепиано микрофон из усилителя, чтобы было лучше слышно Стю. Клуб был забит до отказа, и шоу прошло неплохо. В перерыве, усевшись на травке у бережка Темзы, я завел разговор с двумя симпатичными девчонками. Увы — та, что больше понравилась мне, явно предпочитала Кита, а другая ждала отсутствующего Брайана. Вот уж точно – где найдешь, где потеряешь…

Cледующий концерт был в клубе “Oasis” в Манчестере, где возникла огромная очередь перед входом, и публика реагировала очень оживленно. Многие наши друзья поехали туда из Лондона, чтобы увидеть нас. После отличного приема мы все перевели дух в местном клубе “Twisted Wheel”. Джэйни, симпатичная блондинка, моя подруга по Лондону, осталась со мной на ночь в отеле; она была девственницей — и  очень сладкой. Вместе мы провели отличную ночь.

«Многое в успехе «Роллингов» основывается на том, что их надо видеть, — написали в “Northern Beat Scene” после того, как мы провели турне по Северу. «Чтобы ваше любопытство возросло достаточно и одного взгляда.  Если им нужно подстричься, то они корнают себя сами. Для них не существует сценических костюмов. Они забираются на сцену в той одежде, которая им нравится – будь то джинсы,  брюки-клеш или кожаные куртки. Индивидуальность – это их пароль. Их саунд настолько приземлен, что его почти что можно попробовать на вкус. Он живой, энергичный, с диким и мощным битом. Они явно не от мира сего,  но они очень хорошо в нем устроились».

Однако, несмотря на  такие похвалы, мне казалось, что теперь мне нужно утяжелить собственный звук. 2 сентября я поехал в местный музыкальный магазинчик в Пендже и купил себе бас-гитару “Framus Star” темно-красного цвета, с широкой коробкой и очень тонким грифом, что очень подходило к моим маленьким рукам. По крайней мере, позволить себе эту трату в 75 фунтов я уже был в состоянии. Это было отличное ощущение. Я сыграл на нем в тот же вечер в клубе Кена Кольера “Studio 51”, и мой звук заметно улучшился. А на следующий день я продал свой старый усилитель и колонку Тони Чэпмэну, который – и мне было очень приятно это слышать – после ухода из “Stones”создал новую группу.

4 сентября Брайан был по-прежнему болен. После нашего первого сета в “Eel Pie Island” он приехал весь в прыщах и сказал, что чувствует себя отвратительно. Мы послали его обратно домой и отыграли второй сет без него. Он был болен и на следующий день, который  стал для него везучим: мы играли в дыре в Уолмере, Кент, под названием “Strand Palace Theater”. Публика состояла из 350-ти  отморозков. Нам заплатили 55 фунтов, и мы были очень рады, когда убрались оттуда без проблем – промоутер не достал лицензию на продажу спиртного, что нас, скорее всего, и спасло. В конце концов. мы создали нечто вроде общины музыкантов; вместе с нами играли “The Paramounts”, которых я знал еще cо времен “The Cliftons”. Их лидер Гари Брукер  до сих пор остается моим другом. Он сыграл на моей свадьбе в 1989 году.

Концерт,  который из того периода я запомню навсегда,  мы отыграли в Лоустофте, Саффолк, 6 сентября 1963 г.  Это был наш первый опыт, когда девушки-подростки, возжелав нас, вовсю начали рваться на сцену. Тот день начался, как и любой другой, когда Стю забрал сначала Мика и Кита с Эдит-гроув, потом Чарли и меня, и мы поехали за 120 миль в городок на побережье. Брайан был по-прежнему болен — и на этот раз он много потерял. Мы остановились в отличных номерах в Гранд-отеле, где нужно было отыграть шоу перед 1200-ю зрителями.  На половине нашего выступления девчонки осадили нас на сцене и начали рвать наши одежды в клочья. Я сказал себе: «Я ничего не могу с этим поделать – мне надо продолжать играть». Они  оторвали от меня пол-рубашки, а также все пуговицы на кожаном жилете.  Так случилось и с остальными.  Единственным «но» было то, что в суматохе одна девчонка стянула кольцо с моего пальца. Я был настроен сентиментально по этому поводу и сказал группе фанов, чтобы они пустили по кругу слух о том, будто я очень хочу его вернуть. Я был вознагражден за свою сметливость лишь три недели спустя… Но в общем это был отличный прием – особенно потому, что мы остались там на ночь, и девочки облепили нас со всех сторон! Нам заплатили 20 фунтов, плюс бесплатное проживание в гостинице.

Теперь мы путешествовали почти каждый день с концертом каждый вечер. Это странно, но мы не чувствовали усталости. Наверное, нас вел вперед адреналин. Но современные рок-звезды, которые могут позволить себе устроить круглогодичное турне для своих фанов, ужаснулись бы нашему графику, зарплатой, которую мы получали, и нашему гастрольному пути по всей Британии – задолго до того, как появилась разветвленная сеть автомагистралей. Кит говорил: «Мы часто спали в задней части фургона из-за самого сердитого и  жесткого роуди, который когда-либо бывал у меня – из-за Стю! С одного конца Англии на другой, в фургоне -«Фольгсвагене»  Стю, в обнимку со всем оборудованием. Ловкач Билл! Многие годы мы верили, что он не может ездить в задней части фургона, потому что тогда он заблевал бы нас всех, и потому ему отводилось место на единственном пассажирском сидении. Многие годы спустя мы обнаружили, что его вообще никогда не укачивает!»

Путешествие из Лоустофта в Аберистсвит в Уэльсе в субботу 7 сентября было просто ужасным. Стю вез нас в фургоне, не сделав ни одной остановки на перекус. Едва мы приехали туда вечером ради 3-х часового выступления, которое начиналось в полдевятого вечера, как на нас немедленно насел Союз Музыкантов, который пригрозил остановить шоу, если мы не станем членами того-то и того-то. После громкой перебранки мы с неохотой подписали все бумаги.  Было нечто странное в том, что молодым музыкантам вроде нас  было необходимо присоединиться к Союзу Музыкантов: нам всегда казалось, что это – приоритет лишь музыкантов из старых танцевальных бэндов, которые отстояли от нас на целый мир.

Немедленно после шоу мы поехали в ночь в Бирмингем на второе выступление на “Thank Your Lucky Stars”. Никто из нас ничего не поел и не поспал ни минуты. Приехав в студию в 6 утра,  привратник сказал нам  (и мы этому не удивились), будто мы приехали слишком рано. Мы пообещали ему, что будем вести себя тихо, что нам нужно поспать, и он на 3 часа впустил нас в маленькую просмотровую комнату. Позднее из Лондона приехали Эндрю и Брайан, и в 11 часов мы начали готовиться к репетициям.

Мы обнаружили, что в том шоу пел также певец Крейг Дуглас. За три месяца до этого он дал нашему дебютному синглу отрицательную рецензию. «Роллинги» никогда ничего не забывают:  мы также вспомнили, что перед тем, как стать бесхарактерным балладным певцом, он был молочником, и мы начали ходить по студии, собирая пустые бутылки из-под молока и кладя их перед дверью в его гримерку со словами: « Две пинты, пожалуйста». В ярости он пожаловался на нас продюсерам, которые сделали нам строгий выговор.

После шоу Стю отвез Брайана, Чарли и меня назад в Лондон, все мы были полностью изнеможенными, а Мик и Кит поехали в машине Эндрю. Кто мог подумать на этой ранней стадии, что подобное разделение группы вскоре обозначится в будущем ? Стю говорил: «Кит и Мик были достаточно подготовлены к тому, что бы Эндрю не говорил. Они подначивали друг друга. У нас был очень слабый контакт с ними в те дни. Все приказы просто выходили из офиса Олдхэма».

Поворотная точка в отношениях внутри группы была не за горами. Все эвакуировались из Эдит-гроув в начале сентября 1963-го. Мик и Кит переехали в квартиру на Мейпсбери-роуд, Западный Хемпстед, а Брайан стал жить в доме родителей Линды Лоуренс в Виндзоре. Вскоре после этого Эндрю тоже переселился на Мейпсбери-роуд, и так на свет появилась «Не-Святая Троица» ( как их прозвал Стю).

Некоторое время в воздухе витали слухи о том, что еще на Эдит-гроув  у Мика и Брайана были некие гей-отношения. С моей точки зрения, под этим нет никакой реальной почвы. Когда Брайан говорил о предыдущей женщине, он все время искал себе новую; Мик же всегда был полностью и явно гетеросексуален.  Истоки этого слуха пошли, видимо, оттого, что в том же доме жили  молодые парни, выглядевшие точно как Мик и Брайан – и их длинные волосы спровоцировали кучу колкостей по поводу того, будто они были «девчонками». Кстати, 18-ти летняя Крисси Шримптон, работавшая в “Decca” по окончании колледжа секретарш, также поселилась с Миком на Мейпсбери-роуд.

“Come On” еще не был ударным хитом, но эта пластинка не исчезала из чартов. Она достигла 20-й позиции – самый высокий результат – 23 августа, и висела в национальных списках еще 4 месяца – достаточно долгий срок по любым стандартам. К осени она была распродана в количестве 100 тыс. копий, но мы по-прежнему переживали по поводу того, что предложить слушателям на следующий раз. Мы знали в глубине души, что это была не настоящая песня “Stones”.

Проблема, с которой мы столкнулись, была в том, что будучи идеалистами, мы желали оставаться «самими собой» и выпустить в качестве второго сингла настоящую ритм-энд-блюзовую песню, но менеджеры и наше общее ощущение времени диктовали нам, чтобы мы нашли нечто совершенно коммерческое. Где бы мы ни играли, публики приходило все больше и больше, наша репутация упрочивалась, а гонорары росли. Не было никакого резона глядеть успеху в глаза, при этом оставаясь верными музыке для меньшинства.

Нашу проблему решили Джон Леннон и Пол Маккартни. К тому времени они стали настоящими хит-песенниками, и едва достигнув вершины хит-парада с 4-м синглом “Beatles” “She Loves You”,  они столкнулись с Эндрю Олдэмом на Джермин-стрит, Пикадилли, по дороге домой с ланча в клубе “Variety”. Эндрю рассказал им о том, как мы мучаемся над тем, что записать на этот раз; когда они говорили об этом, мы репетировали в “Studio 51” в Сохо. Они  заглянули к нам, и Пол, будучи левшой, поразил меня тем, что сыграл на моем басу вверх ногами. Когда они ушли, то мы решили примериться к тому, как их песня подойдет к нашему саунду; Брайан попробовал слайд-гитару, и это прозвучало отлично. Так родился второй сингл «Роллингов» — “I Wanna Be Your Man”.

«То, как Пол и Джон выдумывали мелодии,  это было невероятно, — вспоминал Мик. — Нам казалось, что эта вещь звучит довольно коммерческо… Но мы были очень удивлены тем, что Джон и Пол были готовы подарить нам один из своих лучших номеров». Кит говорил о том, насколько мы были горды тем, что споем песню «Битлз»: «Надеемся, что теперь она понравится и им самим!»

Наши связи с «Битлз» продолжались. 15 сентября нам предстояла весьма незавидная задача открывать большой концерт с участием «Битлз» как гвоздя программы: “Great Pop Prom” в лондонском “Royal Albert Hall”. Тогда это, наверное, было самым большим нашим шоу; мы все разоделись  в темные брюки, бледно-голубые рубашки и темно-синие кожаные жилеты – далекий отголосок наших клубных прикидов.  Мы ворвались в это шоу и порвали публику на куски. «Битлз» наблюдали за нами, и, как они сами признавались позднее, очень нервничали из-за того приема, что нам устроила публика.  Восторженная толпа приняла нас наилучшим образом в нашей тогдашней карьере. Мы были окружены фанами; пробраться за сцену и выйти из зала было очень трудно; нам заплатили всего 35 фунтов за шоу, которое прошло в пользу “Printer’s Pension Corporation”. (Это, конечно же, казалось иронией судьбы в смысле того, что тогда писали о нас газеты). Но импульс от этого вечера стал для нас переломной точкой. Рецензии были потрясающими. Журнал “Boyfriend”  писал: « Только одного поворота их нестриженных голов достаточно, чтобы заставить каждую девушку в публике истошно кричать в экстазе. Они стоят группками по двое, лицом к лицу друг к другу, их головы трясутся в такт музыке, волосы развеваются, их их тела быстры, заведены, взрывны… «Роллинги» открывали шоу – самое трудное, что только может быть… И так называемая «прохладная» публика чуть не выдрала все сиденья из пола. “Royal Albert Hall” был потрясен до самого основания. Конечно же,  это здание наверняка еще ни разу за свою столетнюю историю не слышала ничего похожего на “Stones”».

Это был очень радостный импульс. Этим горячим сентябрем мы заняли 6-ю позицию в ежегодном списке популярности “Melody Maker”, составленном по голосам читателей, и наш график был теперь расписан на месяцы вперед. Для меня это означало то, что я променял обычное место работы клерком в офисе на новую профессию, которая позволила мне полностью оплачивать прокат инструментов. Мне было очень приятно забрать Стивена, которому теперь было 18 месяцев, на встречу с моими товарищами по старой работе в “Sparks”.

12 сентября мы отыграли шоу в клубе “Cellar”, Кингстон-на-Темзе, которое прошло отлично, но промоутер Хью О’Доннелл надел боксерские перчатки, вытолкал нас взашей, а еще пригрозил спустить на нас свою овчарку! В довершение ко всему он еще и отказался нам заплатить.

22 сентября мы завершили свою резиденцию в клубе Кена Кольера “Studio 51” невероятным зрелищем. Это местечко было битком набито людьми. Внутри невозможно было и шелохнуться; детки стояли на плечах своих сверстников, и примерно 400 человек запрудили улицу, слушая музыку через железные вентиляционные решетки на тротуаре и танцуя. В качестве благодарности клубу, где к нам всегда хорошо относились, мы охотно сыграли на бис. Потом все мы пошли отметить это событие в местном пабе “Salisbury”, который был популярен среди звезд шоу-бизнеса – так, его завсегдатаями были Элизабет Тейлор и Ричард Бартон. Но вся уверенность, скопившаяся в нас в свете последних событий, тут же улетучилась, когда бармен попросил нас выйти вон,  едва лишь мельком взглянув на наши длинные волосы и растрепанный после концерта внешний вид. Мы попытались было спорить, но бесполезно.

В тот же вечер мы отъехали на 10 миль от Сохо до Ричмонда, чтобы сказать еще одно последнее «прости» — на этот раз клубу “Crawdaddy”. Фаны стояли в очереди несколько часов, к 19.15 клуб был забит до отказа, и многим  из них пришлось возвратиться ни с чем. Нам устроили отличные проводы, и мы играли на бис снова и снова. В “Crawdaddy” нас заменили “The Yardbirds”, менеджером  которых теперь был Джорджио. Позднее он объяснял: «Публика «Роллингов» повсюду носилась и шумела. У “The Yardbirds” никакой истерии не было и в помине». Два вечера спустя мы в последний раз сыграли и в клубе “Ricky Tick”. И снова это были огромная толпа зрителей и самый теплый прием из всех, что нам довелось здесь испытать.

Клубы мы уже переросли.  Вокруг поднималась шумиха, и теперь нам было необходимо глядеть уровнем выше: стремиться в концертные залы и на самый верх шоу-бизнеса, по соседству с «Битлз». Брайан, теперь очень амбициозный, любил гламур, девочек и перспективу быть известным, хотя основное внимание теперь уделялось Мику —  как ведущему певцу.

Настоящее доказательство тому, что группа прошла свой клубный период окончательно, пришло тогда, когда Брайан, Чарли и я появились на радиопрограмме Би-би-си “Saturday Club” в качестве аккопаниаторов  Бо Диддли. Там мы впервые познакомились с ним. Он был необычайно дружелюбен, и мы подыграли ему в программе в «живых» песнях. Чарли продолжал играть уникальный бит Диддли задом наперед, но в конце концов «схватил» его и мы стали настолько близкими друзьями, что Диддли попросил нас подыграть ему в его британском турне. Мы были польщены, но отказались – мы уже были популярны под своим именем и не желали разделять на этой сцене роль «второго эшелона».

Теперь куда бы мы не кинули свой взор, и куда бы не пошли – к прессе или в публику, к другим музыкантам или в дебри музыкальной индустрии – везде нам было определенно ясно, что мы находимся на гребне волны. Даже «тетушка», как часто называли Би-би-си, уступила нам и согласилась, что наше выступление на “Saturday Club” можно расценивать как прослушивание – и что мы прошли его успешно! Это было знатное время: фотосессии, репетиции, концерт почти каждую ночь и полное изнеможение, когда Стю возил нас по всей стране.

Я вспоминаю, как мы играли шоу в “Floral Hall”  в Мокамбе, Ланкашир. Стю высадил всех примерно в три утра, и вез меня, но  потом встал на обочине и на несколько часов заснул. Я просыпался, замерзший и недоуменный, удивляясь, где мы находимся, и будил Стю, изнеможенного и потерянного. Это было похоже на кошмар, и я помню, как однажды я проснулся в Пекеме, разбудил Стю, а потом проснулся в Сайденеме и снова нашел Стю спящим. Наконец, он подъехал к моему дому в час следующего дня. Мы потратили 10 часов на дорогу с севера до юга Лондона. Мы немного пообедали, на два часа завалились спать в переднюю, а потом уехали тем же вечером в Уолтемстоу, чтобы сыграть следующее шоу в “Assembly Hall”.

26 сентября, три недели спустя после нашего шоу в Лоустофте, Брайан повез Линду Лоуренс к себе в Челтнем, чтобы познакомить её со своими родителями. Линда вспоминала: «Он рассчитывал на то, что я обрадую их. Наши с ним отношения были предметом моей гордости. Мы зашли в дом, и там было так, будто Брайан в нем никогда не жил. Они не сказали друг другу ни слова. Мы взяли их в паб в надежде, что вне дома они почувствуют себя более свободно, но они по-прежнему были в большом напряге. Его сестра Барбара была очень «нормальным» человеком. Брайан реально хотел навести с ними контакт. Он играл им свою музыку. Его мать её не слушала, но Льюис старался. Его отец оживился, и Брайан был доволен этим, но потом Льюис снова «закрылся», и атмосфера  опять стала холодной».

Льюис Джонс гордился музыкальными достижениями Брайана, но у него были проблемы с выражением этого чувства. Кажется, он находился под давлением стандартов своего общества. Теперь Брайан был – и выглядел – как рок-звезда, что было не самым респектабельным качеством. Имейте в виду, что это было еще перед хиппи-периодом середины 60-х, когда у всех были волосы до плеч. В 1963-64, когда наша репутация только устанавливалась, внешний вид молодых людей нашего возраста был довольно традиционным. Волосы, закрывавшие уши, как у «Битлз» — это было неортодоксально, а волосы, закрывавшие затылок, как у нас – это было бунтарство. Это было нечто большее, чем мода – это было заявление о нашей перпендикулярности всему миру.

Так что когда Эндрю понял, что нас не получится выдрессировать, он придумал нечто совсем другое, и решил использовать наш естественный внешний вид в рекламных целях. Вместо того, чтобы пробить дорогу нам как клонам «Битлз», он спроектировал нас как их полную противоположность. А мы слушались Эндрю, потому что он сделал для нас многое: он пообещал, что пробьет нас на радио и ТВ, и сделал это. Он был нашего возраста, и нам казалось, что для группы он как нельзя более полезен.

Кит говорил: « Во время нашего первого тура на нас были костюмы,  в которые Эндрю хотел нас загнать, и мы сказали ему: «Хорошо, мы сделаем это. Ты знаешь правила игры. Мы попробуем». Но потом натура «Роллингов» стала брать своё: Чарли оставил свой  пиджак в какой-то гримерке, а потом я запачкал свой, на нем были следы то ли виски, то ли шоколадного пудинга. Когда мы отказались от этих собачьих костюмов и рубашек от лорда Джона, то Эндрю внезапно понял, что мы – другие, и  полностью воспользовался этим. После этого пресса стала работать на нас. Нам нужно было только быть выгнанными из какого-нибудь отеля, чтобы закрутилась вся заваруха».

Эндрю ухватился за важность контакта с фанами, и так как он с Эриком продумывали структуру их офиса, то пришло время повести фан-клуб в  наступление. Еще во время последней ночи в клубе Кена Кольера 16-ти летняя девочка в шерстяной кофте по имени Ширли Арнольд упала в обморок от жары, и её по головам отнесли в чайную комнату. Когда мы закончили свой сет, то пошли повидать её. Она спросила нас, есть ли у нас кто-нибудь, кто возглавляет клуб – она прислала свои 5 шиллингов, но в ответ ничего не получила. Мы немедленно поручили ей возглавить фан-клуб, и эти наши отношения с ней продолжались потом до 1972 года.

«Я была витающей в облаках фанаткой, работавшей в Сити, — вспоминает Ширли. – Мне потребовалось только однажды увидеть “Stones”, чтобы «подсесть» на их музыку. Я зарабатывала на своей работе 5 фунтов в неделю, но они предложили мне 7 фунтов с тем, чтобы я все свое время посвящала клубу. Я бы занималась этим и задаром». Ширли достался клуб из 300 человек и еще 250 писем с заявками и почтовыми переводами.

Фан-клуб стал барометром нашей быстро растущей популярности. Когда Брайан сказал в интервью, что носит желтые носки, то девчонки прислали ему несколько сотен пар. А когда Кит сказал, что курит сигареты “Dunhill”, то мы получили горы коробок с ними.

Наш самый большой прорыв в том, что касается живых шоу, наступил  29 сентября, когда мы начали турне вместе с братьями Эверли в лондонском театре “New Victoria”.  Мы неспешно начали  первую половину концерта и за 10 минут «прогнали»  “Poison Ivy”, “Fortune Teller”, “Come On” и “Money”. «До этого, — говорил потом Кит, — мы редко играли в зале, едва превышавшем по размеру квартиру. Когда перед нами впервые поднялся занавес, мы подумали, что находимся в “Superdome”. Казалось, что для того, чтобы забить его, нужно прождать целую вечность. Мы привыкли к тому, что толпились плечо к плечу на клубных сценах. И вот внезапно весь этот зал был наш!»

Бо Диддли, один из наших героев, выступал вслед за нами — он провел отличное шоу с батареей усилителей, и  от одного вида которых мы просто поразевали рты в удивлении; мы обожали  его будоражащую кровь версию “Road Runner”. закрывали шоу Дон и Фил Эверли. Джой Пейдж, бас-гитарист их сопровождавшей группы, вспоминал: «Мне говорили, что я не поверю в это, но наверное меня никто не мог подготовить как следует к первому взгляду на “Stones”. Когда я увидел их, то подумал, что у них просто нет денег на одежду».

Вся моя семья и все мои друзья посетили это памятное  в истории «Роллингов» шоу. Нам заплатили 42 фунта 10 шиллингов за каждый вечер тура, но это означало для нас гораздо большее, чем просто деньги. Когда турне набрало скорость, то стало ясно, что многие фаны ритм-энд-блюза приходили только на Бо Диддли и на “Stones”; они уходили из зала перед тем, как на сцену выходили главные «звезды»  -  к большому огорчению поклонников братьев Эверли.

День после начала турне был также памятным. В течение предыдущих 6-и месяцев Чарли, Стю и я все вместе покинули свои регулярные места работы и стали профессиональными музыкантами “Stones”. Мик — всегда самый последний в группе, кто брал риск на себя — наконец-то написал письмо в комитет по образованию графства Кент о том, чтобы там прервали его обучение в Лондонской Школе Экономики. «Мне была предложена реально превосходная возможность проявить себя в мире развлечений», — написал он им в своем фиглярском стиле. «Мои преподаватели повели себя очень толерантно, — говорил он позднее. – Они сказали, что в течение года, если у меня ничего не получится, я смогу вернуться обратно к учебе».

В музыкальном и социальном плане тур с Эверли и Бо Диддли был событием в режиме нон-стоп. Мы реально оттянулись с американцами, которые были с нами в турне, и после пяти вечеров Литтл Ричард, великий рокер, который за год до этого объявил о том, что никогда не полетит самолетом и не споет рок-н-ролл снова, прилетел, чтобы присоединиться к нам. Он закрывал первую часть концертов с “Long Tall Sally”, “Rip It Up”, “Tutti Frutti” и “Lucille”. По ходу своего выступления он снимал пиджак, галстук, рубашку и башмаки, прыгал в публику, а в финале вставал на свой рояль. Сказать по секрету, группа была немного разочарована в нем: за сценой он одевался достаточно цивильно – в костюм. Но одним из самых важных моментов было то, что все мы учились.  Я мог целую вечность сидеть на балконе и слушать Литтл Ричарда, Дона и Фила и Бо Диддли. Каждую ночь мы учились чему-то новому.

Теперь у нас был фургон «Фольксваген», в котором были окна сзади и сиденья для каждого из нас. «Теперь путешествовать стало гораздо проще, — отметил Кит. – В нашем старом фургоне мы будто бы тряслись в жопе Калькутты. Единственный раз, когда мы могли выйти на воздух – это было в транспортных кафе на автостанциях».

На шоу в Кардиффе к нам зашли за кулисы местные фаны Бо Диддли, и мы мило  побеседовали с ними. Один из парней предложил нам чуть травки.  Вся группа просто поиздевалась над ним и выгнала его. В то время единственным человеком, которого я видел когда-либо курящим травку, был Чарли. Улучив момент на квартире в Эдит-гроув около полугода назад, когда в передней комнате остались только мы вдвоем, он вытащил из кармана немного ярко-зеленой «травы», которую ему дал один из его джазовых друзей; он с некоторым трудом свернул косяк и закурил его.  Кажется, что больше  не произошло ничего страшного.

Теперь пришло время записывать  наш второй сингл, и в понедельник 7 октября мы пошли в студию “De Lane Lea” в Холборне, Лондон, чтобы записать песню Леннона-Маккартни “I Wanna Be Your Man”. С нами не было Эндрю – и куда он запропастился, так никто и не узнал. Позднее  оказалось, что он уехал во Францию, и продюсером выступил Эрик. Брайан играл на боттлнек-гитаре – совершенно новый саунд; на британских дисках ранее никто так не играл.  Брайан был настоящим пионером, и даже Кит, который позднее начал его критиковать, признавал: «Своим боттлнеком Брайан сделал эту пластинку».  Несмотря на недовольство, которое начало накипать у нас по отношению к нему, Брайа, вне всякого сомнения, был в то время музыкальным мозгом группы. Даже Бо Диддли признавал, что слайд-гитара Брайана была отличной; он описывал его как «того маленького чувачка, который старался пропихнуть группу вперед. Я видел в нем лидера. Он не допускал никакого непорядка. Он был фантастическим парнем; он руководил группой красиво».

К тому времени, когда мы сделали хороший дубль первой стороны, в нашем загашнике оставалось мало времени для записи обратной, и мы тогда записали песню, которую придумали на месте и назвали её “Stoned”, Стю играл на пианино, а все остальные предлагали отрывки фраз для Мика, чтобы он их спел. Как говорил Кит, этот трек был просто перепевкой  “Green Onions”  Букера Ти. Но обе вещи были закончены за несколько часов, и мы были дико рады тем, насколько хорошо они звучали; мы не могли теперь дождаться даты выпуска. Мик сказал, что на стороне «А» мы добились саунда Элмора Джеймса, и все предрекали ей судьбу хита. Кит позднее сказал, что он был очень доволен тем, какой саунд для нас сделал Эрик.

Спустя 25 лет очень просто опустить парня вроде Эрика Истона – дескать, он был скучным агентом из прежних времен, не понимавшим, куда это клонят юные тигрята вроде «Роллингов». Однако он работал он на совесть — и очень хорошо. Он верил в нас и всегда стоял рядом в тот момент, когда мы нуждались в поддержке, а также у него была офисная машина, которая тикала вполне исправно. Решающий момент для любой группы – это стоящая за нею хорошая организация; не есть гуд  – иметь фонтанирующего идеями человека типа Эндрю Олдхэма, но без опоры на «систему». В те годы он нам «верой и правдой служил».

В начале 60-х поп-музыка была еще юной, одухотворенной и инновационной, но еще не таким большим бизнесом, как позднее. Пока Леннон и Маккартни не задали моду на написание оригинальных песен для своих групп, артисты, желавшие записать успешные пластинки, надеялись главным образом на профессиональных композиторов. На этой стадии нашей карьеры, с единственным маленьким хитом и только что записанным вторым синглом, у нас не было ни малейшего представления о том, каким образом мы оформимся в нечто осязаемое, и никаких мыслей по поводу того, насколько важную роль сыграет в нашей жизни  сочинение песен. Кстати сказать, наш американский блюз-репертуар означал, что сочинять собственный материал необязательно. Тем не менее, у Брайана было чувство, что в этом плане “Stoned” может стать началом.  После сессии он предложил разделить права на сочинение этой вещи между нами всеми.

Это ознаменовало рождение  новой неприятной вехи в фольклоре “The Rolling Stones”. 11 сентября была создана музыкальная компания “Nanker Phelge Music Ltd.” (контракт подписали Эндрю и Мик), которой стали принадлежать все песни, написанные группой целиком. Нанкер – это было наше  название рожи-гримасы, которую мы иногда делали для фотографов, опуская кожу под глазами и поднимая пальцами кончик носа. Фелдж был взят из фамилии Джимми Фелджа, молодого печатника, которого Мик, Кит и Брайан знали еще по Эдит-гроув. Его фамилия всегда интриговала их. Нанкер-Фелдж казался хорошей корпоративной концепцией.

 

Я упаковал свой чемодан 8 сентября, отлично отдавая себе отчет в том, что я на срок в две недели уеду в тур с братьями Эверли и Бо Диддли, а потом в придачу приму участие в других наших концертах. Еще ни разу я не уезжал от Дайэн и Стивена на столь долгое время. Мы начали в Челтнеме, где билеты на два наших концерта в «Одеоне» не были раскуплены полностью, но прием был хорошим. Туда пришла и Пэт Эндрюс, но, к огорчению Брайана, она не зашла за кулисы. После концерта все мы, с 15-ю фунтами в потных ладошках, полученными на погонные расходы, вышли в город в поход по клубам и барам вместе с Брайаном и компанией его старых друзей. Я познакомился с одной из девушек, которая осталась со мной на ночь. На следующий вечер Брайан столкнулся с Пэт в химической лавке, где она тогда работала. Они пошли в пластиночный магазин, где прослушали несколько дисков и поговорили о том и о сём. Брайан сказал ей, чтобы она оставалась на связи с офисом группы, если ей что-то понадобится для ребенка. После ланча мы поехали в Уорчестер, где сыграли два шоу в “Gaumont”. Первый зал был тихим и спокойным, но второй был замечателен. А когда мы вернулись назад в отель в Челтнем, меня ждала еще лучшая новость – вернее, та же девушка, с которой я провел еще одну ночь.

Крики публики, приветствовавшие нас, когда мы выходили на сцену и когда бежали назад к нашему фургончику после концертов, на данной стадии заставили нас выработать совершенно иное отношение к этому процессу. Мне все это нравилось. Мик говорил, что ему пришлось потратить немного времени, прежде чем привыкнуть к этому. Брайан был как никогда предан блюзу, но его комментарии по поводу нашей все возраставшей популярности сполна отразили его любовь к славе: «Девчонки, хорошая еда,  сон и деньги – отлично! Но мо мы можем пренебречь всем этим ради того, чтобы  показать всей стране, что ритм-энд-блюз – это один из самых вызывающих и особенных стилей музыки». Не уверен, что все остальные в группе верили этим приоритетам Брайана.

Тем временем наш новый фургон все время терпел ущерб от фанов, утаскивавших из него все, что только было возможно – у нас даже от номерного знака осталась только табличка с инициалами ОММ.

Во время шоу между концертами по ходу турне в танцзале “Majestic”  в Кингстоне-на-Гулле, где нас поддерживали “Johnny Kidd & the Pirates”, фаны ворвались в гримерку и стащили все наши пожитки, а также по одному ботинку из пар дорогих «пиратских» бутсов Джонни Кидда. Он был просто вне себя!

Когда мы остановились в отеле Ливерпуля, то узнали, что Брайан, оказывается, получает на 5 фунтов больше всех в неделю как лидер группы.

Стю вспоминал: «Когда мы начали играть за пределами Лондона, Брайан сказал: «Я – лидер группы и думаю, что мне стоит остановиться в самом лучшем отеле. Вы же, все остальные, можете остановиться в более дешевой гостинице». Конечно же, остальные «Роллинги» посмеялись над ним, и с тех пор так и пошло. Для него эпоха лидерства закончилась. Из-за этого своего отношения к делу он начал самоизолироваться от них».

Кит говорил: «У него была договоренность с Истоном, что как лидеру группы ему полагается дополнительная плата. Все резко выступили против этого. Это было начало падения Брайана. Мы сказали: «Иди на».

16 октября мы получили нашы первые зарплаты за неделю от Эрика, и каждому было уплачено по 193 фунта, что казалось большой удачей. Нам сказали, что наш второй сингл, “I Wanna Be Your Man”, будет выпущен немедленно 1 ноября, и что на следующий январь у нас намечено турне со знаменитой девичьей американской группой “Ronettes”. Это был период радостных ожиданий, преодоления барьеров и сбычи мечт.

По дороге в Шотландию, на концерт в Глазго на следующий день, Стю проявил чудеса смены акцента, когда мы пересекали границу. Приехав в Глазго, он остановил уличного копа и, высовываясь из кабины, сказал: «Скащити мну, як  даэхат да кинатятра “Odeon” ? “  Получив необходимые инструкции, он забыл о своем акценте и ответил на чистом кокни-диалекте: «Базиба фам балшоэ».

Переезжая Англию вдоль и поперек мы подружились со многими людьми, также находившимися у истоков их огромной популярности. В Ньюкасле, например, мы после концерта пошли в клуб “A Gogo”, где увидели Комбо Алана Прайса.  Мы предложили им приехать в Лондон и поговорить с Лайонелом Блейком из клуба “Scene” на Пикадилли. Они так и поступили, и уже как “The Animals” быстро добились успеха.

Позднее той же ночью в Ньюкасле мы вернулись в отель “Station” с несколькими девушками, но ночные дежурные оказались невероятно строгими, и мы не смогли провести их к себе в номера.  Для нас это было нехарактерно, но в ту ночь нам пришлось-таки  лечь спать поодиночке. На следующий день в Брэдфорде было уже лучше. Там собралось много модов, парней на мотоскутерах “Vespa” и “Lambretta”, и мы стали популярны в их среде.  В театре и в отеле нас снова осадили фаны, и мы с Брайаном разговорились с двумя девушками в коктейль-баре. Они остались с нами на ночь. Брайан был моим партнером в снятии девчонок после концертов. Кажется, это было начало движения групиз.

Пока мы продвигались южнее к Хенли, фанские атаки продолжались. Стю научился перехватывать нас у деток, пригоняя фургон прямо к двери, ведшей к сцене. Мы сыграли два отличных шоу, но когда мы отчаливали, у нас возникли все те же проблемы с толпой,. Брайан подцепил внутри театра одну девчонку и пригласил её вернуться в Лондон вместе с ним. Всю дорогу домой в фургоне он её лапал. Когда мы приехали в Лондон, то высадили Мика и Кита возле их дома, а потом поехали к Брайану. Он выпрыгнул из фургона,  оставив девушку с нами, затем ворвался к себе домой и плотно запер дверь изнутри. Мы с Чарли остались с девушкой.. оказалось что у неё нет денег и ей негде остановиться. Я предложил было ей  поехать ко мне домой, но понимая, что Дайэн либо не поймет, либо не поверит, Чарли вызвался поехать со мной в Бекнем, дабы подтвердить в разговоре с моей женой всю эту неправдоподобную историю с исчезновением Брайана. Чарли и та девушка провели ночь у нас дома. На следующий день мы дали ей немного денег и посадили на электричку, а я пошел и купил подарок для Дайэн в канун 4-й годовщины нашего брака, которая приближалась в следующий четверг.  Огорчительное поведение Брайана  стало предвестником еще более неприятных моментов – но если бы мы только знали это..!

22 октября в Шеффилде, после двух тишайших шоу, мы вышли в город и внезапно поняли, насколько мы стали теперь уязвимы. Едва мы  разговорились в кофе-баре двумя местными парнями , как вдруг словно бы из ниоткуда снаружи за окнами вдруг образовалась толпа. Старичок, хозяин кафе,  не знал, кто мы такие, и не хотел никаких неприятностей на свою голову, так что он нас выпер. Мы спешно ретировались назад в отель, где я и Брайан познакомились с двумя девушками, которых мы позднее прозвали «близняшками Пифко» (неясная игра слов, т.к. в Англии “Pifco” – это компания по производству пылесосов и электрошвабр). Когда я занимался любовью с одной из них, то в последнюю минуту она достала откуда-то ампулу с амилнитритом и лопнула её прямо у меня под носом.

Проснувшись в отеле Бирмингема 24 октября, я отметил свой 27-й день рождения. Фаны подумали, что мне 22 года, так как в интересах популярности среди молодежи я скостил себе 5 лет во всех опросниках фан-клуба.

Тур продолжился в Борнмуте, Саутгемптоне и Таунтоне. Литтл Ричард  совершал  в публике свое 10-минутное шествие с раздеванием, а  30-40 полисменов контролировали деток, в то время как он подходил к песне “Whole Lotta Shakin’ Goin’ On”. Теперь братья Эверли, сами по себе неплохие музыканты, вечно встречали  недовольное фырканье гопников, не считавших их достаточно драматичными для столь отвязного рок-н-ролльного тура. «Сдерживая свои понты в качестве «звезд» турне, им пришлось нелегко, — вспоминает Кит. – К тому времени наше бесстыдство уже достигло той точки, когда мы знали, что произойдет  в мире музыки дальше… Дули ветра перемен».

Мы еле избежали собственной  гибели после концерта в Солсбери; нам пришлось нелегко, выходя и уходя из театра “Gaumont”, и едва мы покинули город , Стю поехал под железнодорожным мостом, выписывая колесами букву S , и фургон потерял управление. Он  столкнулся было с мостовой стеной, но, к сожалению, сохранил равновесие. «Мы чуть не сдохли, — говорил Стю. – Мы все должны были умереть».

Заключительная ночь тура случилась в воскресенье,  3 ноября. В отличии от всех остальных, я был семейным человеком, так что во второй половине дня я взял Стивена с собой, чтобы повидать дедушку и бабушку. Потом, вечером, в зале “Hammersmith Odeon” мы столкнулись с наилучшим приемом за все гастроли. Фаны атаковывали нас  на входе и выходе из зала и жестоко отомстили братьям Эверли, кидая в них пустыми бумажными стаканами. Мы сказали последнее «прощай» всем участникам турне на закулисной вечеринке; для нас эти гастроли стали важным боевым крещением, богатым на события – это турне придало группе нужную форму и заставило нас уважать своих фанов больше. Наши банковские счета также мало-помалу увеличивались: мы заработали 1275 фунтов на всех за 60 концертов в течении 30 ночей – это было неплохо, но выходило только по 21, 5 фунта за каждое шоу всей группе, без учета расходов.

В 90-е уже широко принят тот факт, что с юностью надо считаться. Однако в 60-х мы еще по-прежнему воевали за это право. Чем длиннее отрастали наши волосы и чем больше мы привлекали своей музыкой, только дополнявшей  наши агрессивные позы, все больше число девушек из среднего класса, тем дальше мы отчуждались от взрослых. С нашей стороны это не было сознательным шагом; мы были от природы нетерпимы к более старшим людям, которые не желали знать о нашем происхождении. В начале 60-х огромный провал между поколениями был чем-то незыблемым и привычным, и это проявлялось в кино, в моде, СМИ и особенно —  в поп-музыке.

Неудивительно, что “The Rolling Stones” несли в себе бунтарские архетипы. Играя  в джазовых и блюз-клубах, мы с самого начала выказали себя нонконформистами. В Британии это отнюдь не вело к  Олимпу. Клубы, из которых мы вышли,  взрастили в себе лишь немногих «звезд». Истэблишмент шоу-бизнеса был хорошо смазанной машиной по поиску таких певцов, как Петула Кларк, Клифф Ричард, Адам Фейт и Хелен Шапиро: симпатичные, мелодичные песени — и посылал их в туры для вящего развлечения ваших мамаш и папаш. Все это было очень безобидно и не несло в себе никакого отношения. Рок-н-ролл, который предлагали мы и сотни других групп, стал элементом новой социальной материи. Молодежь теперь невозможно было сдержать – она желала отыскать свой голос, и музыка была одним из методов её приспособления к жизни.

Конечно же , «Битлз» появились еще до нас. Но по сравнению с нами они были еще достаточно безобидными. Например, они появились на Королевском Эстрадном шоу. Если бы мы не были такими хмурыми, то все равно представляли бы угрозу для взрослых, с тех пор как Истэблишмент посчитал нас анархистами.

Одним из первых медиа-персонажей, который попытался войти в конфронтацию с нашим внешним видом, был Брайан Мэттью,  конферансье программы лёгкой музыки “Saturday Club” на Би-Би-Си. По странному совпадению,  его делами как артиста занимался Эрик, но это не сыграло абсолютно никакой роли в момент нашего знакомства с ним и никак не повлияло на его первое впечатление от нас, когда 26 октября мы исполнили там  “Memphis Tennesee”, “Come On” и “Roll Over Beethoven”,  и когда он взял у нас интервью.

Позднее он вспоминал: «Я был гораздо старше их и поэтому не был особенно заинтересован в бунтарстве и т.д., что было их отличительной чертой…  Мне показалось, что их отношение ко всему на свете, если отделить его от музыки, было невероятно агрессивным.  Теперь уже можно оглянуться назад и посмотреть, какими они были. В Би-Би-Си сидели большой Истэблишмент и диск-жокей в возрасте; можно себе представить, каким ласковым эпитетом назвал бы его Джаггер. В те дни мы обычно брали интервью у разных парней, и у нас никогда не было  осечек.  Если вам отвечают только «нет» или «да» — это смерть для любого интервьюера. Так что мне они реально в общем-то не особо понравились. Но их музыка была чем-то другим. И это странно, что много лет спустя я получил письмо от матери Брайана Джонса, в котором она писала: « Мне кажется, что я могу писать вам, и вы будете доброжелательны, так как Брайан всегда говорил, как вы ему нравитесь и какие хорошие у вас с ним были отношения».

Теперь, облядываясь теперь, самым чудесным было то, что мы добились популярности на гастролях  даже перед тем, как у нас вышел второй сингл! “I Wanna Be Your Man”, изданный 1 ноября 1963-го, вызвал  в прессе смешанную реакцию.  «Аккомпанемент у них неистовый, но слишком громкий, — сказал диск-жокей Пит Мюррей в “Melody Maker”. – Вокал приглушен, что, наверное, они сделали специально, но это – не лучший шаг. По крайней мере, это – некое особое звучание. Это не столь же хороший диск, как “Come On”». Питер Элдерсли из “Pop Weekly” согласился с этим: «Фаны, которые купят их пластинку, заметят в саунде  резкое отличие от того, что вызывает ажиотаж  у них на концертах. Это – нечто пьяненькое, недисциплинированное и в техническом плане производит впечатление полного хаоса, что является позором в наш век продвинутых звукозаписывающих технологий и оборудования».

Но не все отреагировали столь негативно. Джонни Дин в «Beat Monthly” написал, что сингл «может войти в Горячую Десятку.  В общем-то это неплохая пластинка, полностью спродюсированная Эриком Истоном. “Stones” снова катятся».

Данный прием кажется мне типичным ввиду всех техконтрастов, что окружали нас. Становилось все очевиднее, что вам “Stones” или нравились, или вызывали отвращение. Мы были не той группой, в отношении которой публика лезла за словом в карман. Наверное, одним из лучших выводов по поводу различий между «Роллингами» и другими сферами шоу-бизнеса принадлежит журналистке из Престона Синтии Бейтмен, после того как мы появились там перед 1000-ю зрителями на местной танцплощадке “Top Rank” 4 ноября: «Закройте свои глаза – и эта  музыка просто отличная.  Откройте их – и  здесь “Stones”, этот глоток спиртного,  если кто-то здесь и принял его. Некоторое время кажется, будто шум, который они издают, оглушителен, а их внешний вид – ошеломляющ. Даже смотрители танцплощадки, обычно привыкшие к музыке, притаптывали ногами и качались ей в такт. На сцене они носят ботинки на высоких каблуках, узкие брюки, черные кожаные жилеты и даже галустки – кроме Мика, одетого в рубашку с расстегнутым воротом. Вне сцены они одеваются в беспорядочный ассортимент джинсов, шелковых джемперов,  бежевых пиджаков  и растянутых свитеров. Никаких чистеньких костюмов, как у Билли Дж. Крамера или “Gerry & the Pacemakers”. Но уникален не только их саунд.  В лице Мика они имеют единственного в мире вокалиста, который жует жвачку на протяжении всех песен – достаточно нелегкий по своей технике подвиг — но вряд ли тот, за который его можно уважать».

Я и Брайан верили, что северные фаны на этой стадии ведут себя лучше южных. Они реагировали на нас ярче и были не такими сдержанными. Наверное, мы были более любимы наСевере, так так когда мы гастролировали там, то  только что переключились с лондонских клубов на танцзалы и концерты с большим количеством зрителей. ( Тут был также некий бонус в том, что мы были вдали от дома: цеплять девчонок было проще, особенно мне). Но, тем не менее, это было совпадением, что когда 5 ноября самый качественный экспорт из Ливерпуля – «Битлз» — появились в Королевском Эстрадном шоу, томы уже были в Ливерпуле.

В то время как кое-кто любил строить нечто вроде стены между Севером и Югом, в отношении  к нам фанов с Мерсисайда мы не увидели никаких барьеров. Когда мы гуляли по городу, то дружелюбные ливерпудлийцы останавливали нас и заговаривали с нами, а в отеле нам наносили визиты девушки. Вечернее шоу в “Cavern”, колыбели «Битлз», было фантастическим,  с отличной толпой. Две тысячи фанов стояли в очереди несколько часов в стремлении попасть внутрь. 25 тинейджеров попадали в обморок из-за жары внутри сырого, парного подвальчика. Мик говорил потом: «Было ли там жарко ? Мы все изошли потом.  В “Cavern” выступало столько значительных групп, что нам пришлось доказывать, что мы ничуть не хуже… Нас попросили  вернуться, так что мы им, наверное, понравились».

«Нормальным» вмешательством британских журналистов  считалось присмотреть где-нибудь «большой бедлам» и описать воображаемую битву между противоборствующими сторонами, которые на самом-то деле вовсе и не враги. Они уже потирали руки,  предвкушая столкнуть нас лбами с «Битлз», хороших (их) с плохими (нами),  чистеньких (их) против грязных (нас). Но к концу 1963-го у обычно циничной британской прессы не было особой альтернативы не признавать успех “Stones” – даже если они ненавидели наш внешний вид и наше отношение к миру. “New Musical Express”сделал репортаж, в котором “Stones” «завоевали сердца всех фанов на Севере» а “Beat Monthly” писал:  «Стоунз с  их длинными и странно подстриженными волосами, развевающимися на ветру, наконец-то попали внутрь клуба “Cavern”. Снаружи – фантастические очереди из фанов; сотни из них позднее свернули домой из-за нехватки мест. Эта южная сенсация спровоцировала по всей стране большую волну популярности. Эти пять эксцентриков представляют опасность разве что для парикмахеров… они завоевали своих поклонников без единого хита».

Последний факт – это главная разница между группами 60-х, 70-х и 80-х: нам посчастливилось войти в клубный круг, в танцзалы  и многоактные шоу в концертных залах, где мы усердно оттачивали свое мастерство и в итоге обзавелись болельщиками. Эти клубы были нашим «детским садом», в котором мы подбирали репертуар и учились тому, как выстраивать шоу. Когда большая часть клубов закрылась, а в 70-х танцзалы превратились в дискотеки, эта индустрия изменилась. Группы без опыта концертной работы подписывались на огромные авансы от пластиночных компаний, издавали свои пластинки и обнаруживали, что они добрались до вершины чартов без реального исполнительского опыта. Причина, по которой “Stones” и «Битлз» выжили, была в том, что мы «платили по счетам» в клубах, где для того, чтобы удержать внимание публики, уровень нашей энергии должен был быть невероятно высоким.

Так же здесь, на сцене, был, как я считаю, некий дух дружбы: после шоу в Ливерпуле мы пошли в гости к Бобу Вулеру на вечеринку, где мы повстречали самых разных музыкантов: “Escorts”, Дерри Уилки и “Pressmen”, Сонни Уэбб и “Cascades”. Ливерпуль был реально классным городом; я вернулся в отель, где провел ночь со своей местной блондинкой.

В гастрольной жизни было много веселых моментов. На вечер 15 ноября у нас был назначен концерт в танцзале “Co-op” в Ньюнитоне  , но перед тем, как сыграть первое шоу где-то в 17.45, туда зашла большая группа совсем юных подростков. Итак, мы повстречались лицом к лицу с залом, полным детей от 6 до 10 лет, которые здесь полдничали. Им не нравился ритм-энд-блюз, и эти маленькие чваны закидали нас кусочками кремового торта.

В пятницу, 8 ноября, наш второй сингл вошел в хит-парад “New Musical Express” на 30-й позиции. В тот вечер мы играли в “Club-ả-Gogo” в Ньюкасле, где было столько фанов, что нас зажали сперва в гримерке, затем в кухне, и нам пришлось лезть в клубную комнату,а потом на сцену, через сервировочную. Во время концерта один из парней в публике крикнул: «Подстригитесь!» — и немедленно запрыгнул на сцену, а затем был столкнут оттуда и избит. Я снова сломал свой бас-усилитель – во второй раз за три дня.  По утрам после концертов я обычно искал поблизости музыкальный магазин, чтобы починить свой усилок.

Вернувшись в отель в компании толпы девчонок, мы уселись в коридоре, где стали выпивать. Следующие 3 часа мы самым безобразным манером попытались запихнуть девушек в наши номера. Наконец, когда мы отвлекли внимание швейцара, Брайану это удалось. Но швейцар быстренько позвал менеджера гостиницы, и  чуть погодя они  вломились к Брайану в номер, выудив оттуда злополучную девчонку. В конце концов мы успокоились и легли спать поодиночке.

На следующий день в “Club-a-Gogo”в Уитли-Бэй была та же картина: нас осадили сотни фанов, мы отыграли очень успешное шоу, а потом пошли в клуб на вечеринку с кучей девушек. Пол этого клуба с очень скудным освещением был завален огромными матрасами. Мы пару часов побродили туда-сюда с девчонками перед тем, как вернуться в отель и встретить у управляющих тот же отпор, что и за вечер до этого; они снова не разрешили нам провести девушек в нумера.

В Лондоне  же, когда  наш сингл поднялся в чартах на 9 позиций к 21-й, мы провели 4-х часовую сессию записи в студии “De Lane Lea”. На этот раз мы нарезали треки для ЕР — формат, который был популярен в то время, и где обычно умещалось 4 трека. Песни были – “Money”, “Poison Ivy” (где я пел бэк-вокал с Миком, одновременно играя на басу) и “Talkin’ ‘ Bout You”. Идеей сессии было поймать в студии атмосферу одного из наших выступлений, в особенности концентрацию на сильных, битовых номерах, которые не смогли бы «выстрелить» в виде сингла.

Один факт, который, кажется, в «Стоунз» недосмотрели — это то, что пока внимание публики к нам было нетолерантным, по ходу перемещения в мир шоу-бизнеса в общем и целом мы стали более открытыми в плане музыки и людей. Тур с братьями Эверли ощутимо изменил нас: их музыка была далека на миллионы км от нашей, но мы преклонялись перед их саундом, качеством их песен и их профессионализмом. Тот же взгляд у нас был и на американского певца, который станет нашим близким другом.

Мы были в Бирмингеме, и после открывания ртов под “I Wanna Be Your Man” на “Thank You Lucky Stars” мы вернулись в нашу гримерку, чтобы повозиться над кое-какими песнями. Джин Питни, американский певец- песенник, вспоминает: «Я дремал в своей гримерной. Едва я сомкнул глаза, то услышал гитары, гармонику и расстроенное пианино и голоса, которые, кажется, звучали все громче и громче. Я решил пойти на разведку и через 2 комнаты увидел их – и парень,  я испытал шок. Я не знаю, был ли это гэг, парики или что. Их волосы и поведение реально удивили меня. В этом мире они были  невидалью. Со мной был сенатор из Штатов, и мы сфоткали их. Когда он приехал домой, то его жена первым делом спросила его, кто же эти уродские бабы на снимках. Вот каким непродвинутым был народ, особенно американская публика».

Позднее Эндрю повел Мика и Кита в комнату Пини, и Джин сказал им, что он огорчен отстутвием своего успеха в Британии. Его знание музыкального бизнеса впечатлило их; это в то время Эндрю еще подталкивал Мика и Кита сочинять вместе песни. Мик и Кит начали небрежно играть и петь одну из своих песен под названием “My Only Girl”. Питни упросил Эндрю ( который вскоре стал его раскручивать) организовать сессию записи; ему не терпелось записать ту песню. Они вместе поехали назад в Лондон, остановившись на «постоялом дворе», как Питни называл паб. «Не думаю, что мы говорили только о музыке», — вспоминал Джин.  Позднее, он рассказал “Daily Mail” о своём давнем пересечении с нами: «Если ты не можешь побить их, присоединись к ним. Когда я только увидел их, я не знал, сказать ли им «привет» или «гав»! Но потом я узнал их ближе. Они классные!»

Всего 3 дня спустя после нашего первого  знакомства мы вместе  с Питни уже были в студии, где писали демо-версию песни. Джин превратил её  в более балладу, переписал припев с Миком и Китом и переименовал в “That Girl Belongs To Yesterday”. Все мы так здорово оттянулись, что хохмы ради записали еще несколько демок.

Наш следующий большой концерт был 19 ноября, лишь только мы достигли 6-й позиции в поп-опросе “Teenbeat”. Мы сыграли перед 1200-ю фанами в Гос. танцзале Килберна, и полиции пришлось разнимать стычки между сотнями недовольных деток,  когда двери закрылись. С самого начала до конца фаны обступили нас и вырывались на сцену; полиция была в зале все время. Это было классное шоу. Когда освещение погасло в конце, мы рванули в гримерку, а за нами – девчонки. Каждый убрался подобру-поздоровуза исключением Чарли, который свалился на пол, облепленный девчонками с головы до пят. В конце концов вышибалам удалось освободить его и затолкнуть в гримерку. Бедный Чарл так гордился своей новой розовой сорочкой, но теперь от нее остались лишь рожки да ножки. Он был вне себя от досады. Именно здесь я познакомился с милой 17-ти летней черняшкой Вирджинией Ромэйн, и я начал встречаться с ней при любой удобной возможности. Я по-прежнему в контакте с ней.

Это было нечто. Местная газета доложила: «Стоунз собрали даже большую толпу, чем «Битлз».  Является ли это предзнаменованием,  что «Стоунз» их скоро опрокинут ?» Нуу… чтобы пересечься с ними, нам пришлось преодолеть определенное расстояние: они возглавили альбомный чарт со своим дебютным альбомом и издали свой второй альбом именно тогда, когда наш второй сингл поднялся на 9 мест до номера 31.

Звезды расположились для нас благоприятно, но правда была в том, что наш второй сингл продался не достаточно быстро, хотя к 7 декабря и был на 16-м месте в “New Musical Express”. Мы были хитом везде, где выступали, и во время «живых» шоу вызывали потрясное оживление, но это была курьезная ситуация, так как у нас не было большого хита. Нас это особо не заботило, но это была обратная сторона медали, когда можно было добиться поп-славы. Принятым способом было записать хит, а потом ехать в тур, чтобы раскрутить его. Ввиду извращенной природы характера участников «Стоунз», это было неудивительно – наверное, потому что мы перевернули все вверх тормашками.

Интенсивность вокруг «Стоунз» к концу 1963-го была радужной: 23 ноября во время шопинга в Пендже меня постоянно останавливали фаны и просили автограф – теперь становилось все труднее свободно передвигаться. Вечером мы сыграли перед 3000-ми фанами в клубе “Chez Don” в Далстоне и побили рекорд посещаемости, собрав 850. Два шоу за вечер были в порядке вещей, типа графика (и неподдельный энтузиазм играть и быть успешными), с которым рок-бандам в 60-х и 70-х, возможно, было бы нелегко потягаться.

Теперь мы с энтузиазмом записывались, и к удивлению нашего друга, звукоинженера Билла Фарли, мы сняли крохотную студию “Regent Sound” на Денмарк-стрит как наше регулярное местро. Студия была размером всего 30х20 футов, а её оборудование сегодня бы вызвало у большинства рок-групп смех. Там было 9 микрофонов, записывающие аппараты “Ampex”  и микшеры “Tiros”. Студийное время стоило 5 фунтов в час, куда входило использование всего оборудования, акустическое пианино, эхо-камера и опытный звукоинженер. Демо-диски стоили 15 шиллингов за одну сторону и 12 ш. 6 г. за двусторонний лаковый диск. 7 декабря мы нарезали здесь 4 демо для Эндрю и остались довольны ими. Это был довольно типичный день в жизни востребованной поп-группы того периода: после нарезки демо-треков я пошел купить себе кожаную куртку в “Cecil Gee”, мы провели фотосессию, а потом поехали в в фургоне в Кройдон ради 2-х шоу в  “Fairfield Halls”. В одной программе с нами были “Gerry And The Pacemakers”, настоявшие на хедлайнерстве; так что мы закрыли первую часть. Джерри пришлось испытать на своей шкуре все опасные последствия выхода после нас: толпы  фанов покинули шоу в антракте, даже  не утрудив себя  подождать его выхода. “The Croydon Advertiser” доложил, что «истеричные девушки подняли вой, требуя бис, и небезуспешно». Чуть погодя мы отметили хороший гиг небольшой вечеринкой в доме моих родителей в Пендже.

И все же все подозрения в том, что мы соперничаем с «Битлз», были разом перечеркнуты, когда 12 декабря мы проснулись, услышав новость о том, что их 3-й сингл “I Want to Hold Your Hand” добрался в Британии сразу до №1,где оставался 5 недель. В качестве контраста “I Wanna Be Your Man” поднялся на 5 мст до №20 в “New Musical Express”, и на одно место до №15 в “New Record Mirror”.

 

В то время как наша поступь крепчала, жизнь Брайана продолжали терзать проблемы. В начале декабря Линда Лоуренс обнаружила, что беременна. По настоянию её родителей Брайан и Линда решили посетить Джонсов, с визитом чтобы рассказать им о будущем внуке. Они поехали туда на авто, но Брайан и Линда почувствовали, что атмосфера недостаточно благоприятна для столь громкой новости. Позднее Брайан рассказал своим родителям об этом  в письме. «Они считали, что раз я забеременела, то значит — я ужасна, — вспоминала Линда,- а ведь до этого они принимали меня. Я спала у них дома. Мне было очень плохо». Линда и Брайан рассмотрели возможность аборта. Ширли Шеферд, подруга Чарли, отвела их к доктору, которая спросила, любят ли они друг друга. «Да», — ответили Брайан и Линда. Доктор сказала: «Тогда идите домой. Мы не сделаем этого».

В женском вопросе мне везло гораздо больше остальных. 11 декабря, после того, как мы отыграли шоу на Бале Искусств в Брэдфорде, мы поехали в Ливерпуль, где остановились на ночь в отеле “Exchange”. Там моего приезда уже ждала моя маленькая терпеливая ливерпульская блондиночка.

Шоу в тот вечер укрепило нашу репутацию в городе Битлз, что казалось довольно нелегкой задачей. После нашего шоу в “The Locarno”  Пол Райан, солист “Paul and The Streaks”, сказал: «Это была фантастика. Каждый в зале приложил руку к тому, чтобы выносить девчонок, которые грохались в обмороки, и в конце концов безопасный барьер между публикой и сценой был сломлен. Ливерпульские чуваки сказали, что «Стоунз» приняли здесь даже лучше, чем «Битлз» когда-либо вообще». Вернувшись в отель “Exchange”, Мик и я провели ночь с двумя чернокожими девушками: они время от времени встречались с нами в турах и оставались с Миком и со мной.

Единственное, чего нам не хватало в этот опьяняющий период – это был сон. В какой-то момент Мик сказал: «У нас было всего около 4-х часов соснуть каждую ночь в большую часть этой недели. Когда мы возвращаемся в Лондон, то нам не хочется делать ничего, кроме спанья, пока снова не пришло время ехать в гастроль. Но у нас всегда есть столько интересного не отходя от кассы, чего мы просто не сможем провернуть вне тура».

Хоть мы и устали, но к своим развлечениям не потеряли серьезного отношения. 18 декабря, после фотосессии для журнала “Boyfriend” и покупки Киту чемодана на его 20-ти летие, мы покинули Лондон, двинули в Бристоль ради отпадного аншлаг-шоу в “Corn Exchange” и поехали обратно на вечеринку в Лондон на квартиру Тони Холла в Мэйфэйр, который работал на “Decca” и был хорошим другом. Я покинул вечер вполне стильно: певица Дороти Сквайрз отвезла меня домой в Бекнем на своем “Thunderbird”. Это был долгий, но возбуждающий день. Вернувшись к реальности на следующий день, я повесил в квартиры новые гардины.

 

В то время как наш сингл поднялся на 5 мест до №15 в “New Musical Express” от 29 декабря,  приложение газеты о победителях опроса зрителей назвало нас 6-й лучшей британской вокальной группой и 5-й в секции британских малых групп. Тем временем в “New Record Mirror” мы отметили неизбежное приближение Рождества публикацией нашего фото с  нашим посланием: «Наилучшие пожелания всем голодающим парикмахерам и их семьям».

Концерт в танцзале Бэлдока 21 декабря ознаменовался обычной проблемой с просочением мимо фанов; когда мы, наконец, нашли и оседлали окно сзади, то обнаружили, что комната за ним доверху забита стульями. Продираясь сквозь их залежи, мы в итоге добрались до гримерки и отыграли хорошее шоу для рекордной толпы. Прием был тихим по сравнению с недавними шоу, но деньги – хороши (200 фунтов), а кто муже замаячил свет в окне на женском фронте: здесь я познакомился с француженкой по имени Дорин Сэмюэлз, которая стала одной из моих постоянных подруг в следующие 3 года (позднее она стала девушкой фолк-певца Донована перед тем, как тот познакомился и в итоге женился на Линде Лоуренс, бывшей Брайана. Ох уж  эти женские Стоун-сложности!)

Пи Таунзенд, позднее поведший к славе “The Who”, помнит, как он впервые увидел  и  поддержал «Стоунз» в зале св. Марии, Патни, 22 декабря 1963. Тогда его группа называлась “The Detours”.

Приближалось Рождество. В самый его канун я вышел промочить горло с персоналом музыкальной лавки Арта Нэша в Пендже, пока они устанавливали на мою старую бас-гитару новый звучок “Baldwin”.  Потом я поехал в пригород на электричке, встретил остальных ребят в ресторане “Act One Scene One” в Сохо (регулярная точка рандеву), и рванул в Лик, Стаффордшир. Казалось, что это не вполне годное место для визита на Рождество; мы сыграли на танцах в городском холле. В антракте Стю вышел и вернулся с беляшами. Шоу прошло нормально, но по дороге обратно у меня и Брайана заболели животы, и нам пришлось все время останавливаться на заправках, чтобы облегчиться. Счастливого Рождества !

25 декабря я прибыл домой разбитым к 19.00 вечера, на пару часов вздремнул, а потом  сделал визит родителям; мы провели день вместе с ними и другими членами семьи. Для каждого Стоуна это было тихое Рождество после колготного года. Как сказал Кит: «В это Рождество я собираюсь выспаться дома. И в этом году – мой черед дарить подарки. Раньше у меня никогда не было денег».

«Стоунз» закрыли 1963-й  экивоком к нашим корням:  концерт в клубе Кена Кольера 30 декабря. Здесь мы провели послеобед в репетициях и выучили “Carol” и  “I Can Tell” Чака Берри, добавив их к нашему все  расширявшемуся репертуару. Играя следующим вечером, в канун Нового Года, на танцах в Линкольне, мы встретили Новый Год в красочно украшенном огнями отеле, “The White Hart”.  Лишь только я разместился в своем номере, Мик и Кит обрядили Брайана  в простыню и разные тряпки под видом привидения. Они вырубили свет в холле и постучали в мою дверь. Я открыл, и едва взглянув на это явление призрака народу, сказал: «Брайан, иди спать и хватит колобродить!»  «Ах ты гад! — воскликнул он . – Мы потратили битый час на этот костюм!»

В течение года  вышло 90 пластинок с миллионным тиражом, в том числе 9 у «Битлз» и ни одной – у нас. «Роллинг Стоунз» замечательно провели свой первый год, но вскочить на ринг тяжеловесов нам еще только предстояло.

 

 

Добавить комментарий