Глава 7

Брайан вскоре вернулся в Лондон и, несмотря на всю свою ярость и обиду, начал работу над музыкой к фильму с участием Аниты – “A Degree Of Murder”. Брайан смотрел фильм и писал музыку, которая соответствовала его визуальным впечатлениям. Он попросил, чтобы Глин Джонз выступил в качестве звукорежиссера, и хотя эти двое так и стали друзьями в личном плане, они, по крайней мере, уважали таланты друг друга. Глин помог Брайану выбрать  лидер-гитариста – им стал Джимми Пейдж, и пианиста –  Ники Хопкинса. Брайан сыграл на всех остальных инструментах: ситаре, органе, цимбалах, кларнете и гармонике. Имея в виду депрессию Брайана, «это было замечательно, что музыка вообще была записана, — говорит Глин. – Честно говоря,  я сомневался, что Брайан будет вообще  в состоянии что-либо делать, в том числе и самому ходить в туалет… Он представлялся мне таким одиноким, и мне было неловко за него. Брайан работал очень напряженно в своей квартире на Кортфилд-роуд с двумя маленькими магнитофонами. У него были самые разные идеи, все из которых были в итоге воплощены в жизнь. Он сделал это очень хорошо, и вышло просто отлично. И мы отлично провели время, занимаясь его музыкой. Брайан был очень собран и уверен в себе, работая над ней. Когда все было закончено, он был и обрадован, и утешен. Рок-н-ролльный кусочек, который был написан для самой сцены убийства, был действительно хорош».

В то же самое время в студии Брайан  привносил экзотическое и разнообразное звучание и музыке «Роллингов». Он сыграл на клавесине в трех песнях: «Sittin’ On A Fence”, “Ride On Baby” (также и на маримбе)  и “Take It Or Leave It”. В “Please Go Home” музыкальные корни Брайана неожиданно дают о себе знать в партии вибрато-гитары в духе Бо Диддли.

10 мая 1967-го проблемы Брайана только увеличились, когда он был арестован на Кортфилд-роуд вместе с принцем Станиславом (Стэшем) Клоссовски де Рола. Офицеры Скотленд-Ярда ворвались в его квартиру в 4 часа пополудни. Перед тем, как начать обыск, они спросили Брайана, есть ли в доме что-либо, кроме предписанных ему лекарств. Брайан сказал, что у него есть только лекарства от астмы. Глядя под покрывала кровати в зале, они нашли кошелек. Брайан сказал, что хоть эта кровать и его, но он никогда не видел этого кошелька — и Стэш тоже. В ванной они обнаружили фиалу с небольшим количеством кокаина в ней.  На допросе  Брайан якобы ответил: «Нет, я не наркоман. Это все – не моё… это не мои вещи… мы курим гашиш, но не кокаин…  Это не мои вещи».

Эти двое были обвинены в хранении гашиша. Наркотическая бригада Скотленд-Ярда конфисковала из квартиры Брайана 29 предметов для экспертизы.  Но почему для такого вполне обычного наркотического ареста был позван именно Скотленд-Ярд ?  Это было реальное отношение к нему власти имущих: сделать Брайана примером того, как нельзя себя вести в цивилизованном обществе. Он стал жертвой, которую выбрали власть имущие в наказание «Роллингам» за их презрение и насмешки в их адрес.

Брайан и Стэш появились в суде на следующий день, и каждый из них был выпущен под  залог в 250 фунтов. Весь процесс занял всего 10 минут. Потом началось 5-месячное ожидание самого суда. Брайан немедленно отправил своим родителям следующую телеграмму:

«Пожалуйста, не волнуйтесь. Не делайте поспешных выводов и не судите меня слишком строго. Люблю, Брайан».

Чтобы расслабиться и отвлечься от неизбежного суда, Брайан полетел в Америку. В Калифорнии он посетил Монтерейский поп-фестиваль,  разодевшись там по полной программе. Хотя он и не играл на тамошней сцене, но тем не менее привлек к себе много внимания. Брайан украсил себя слой за слоем экзотическими сокровищами: шелковыми халатами из Афганистана, длинным вельветовым плащом с развевающимся воротником и  обшлагами из белого меха, антикварной кружевной рубахой,  берберскими  колье, эмалированными берберскими браслетами и различными невероятными подвесками и крестами. Но его лицо было всё  в озабоченных морщинах и выглядело усталым из-за непрерывного волнения по поводу приближающегося суда. Прогуливаясь по окрестностям, где ярко разодетые хиппи танцевали и пели, Брайан столкнулся с Ральфом Глисоном — музыкальным журналистом. Брайан рассказал ему, как он обрадован тем, что  может присутствовать на таком фестивале, и что всё это – очень замечательно.  Дух общности, как все работают сообща и с большой охотой делают каждый свое дело, очень впечатлили его. Но все это время Брайан находился под влиянием наркотиков.

После фестиваля Брайан прилетел назад в Англию и проводил большую часть своего времени с Сюки Потье, фотомоделью. ( Их отношения продолжались потом еще примерно полтора года.)  Сюки, как и Анита, невероятно напоминала собой Брайана: у ней были такие же прямые светлые волосы до подбородка с  длинной челкой. Один из его друзей говорил: «Женщины, привлекавшие Брайана, в основном выглядели так же, как и он». «Главной причиной тому, что он был с Сюки, — говорит Кит, — было то, что она чрезвычайно походила на Аниту». Сюки была предана Брайану. «Брайан старался впитать в себя каждую каплю энергии, которая была во мне, — вспоминала сама Сюки. —  Я была единственным человеком, на которого он мог положиться в любое время. Мне кажется, что, наверное, я любила его больше, чем он меня… в глубине души у него было все очень запутано. Ему снились ужасные сны, и он просыпался с криками. Его самой большой фобией  было то, что его никто не любит. Он был параноиком – он считал, что каждый, просто каждый должен его ненавидеть. У него было невероятное убеждение того, что он не проживет долго. Ничего не могло отвлечь его от этих мыслей. Он верил в реинкарнацию. Джордж Харрисон сказал ему: «Каждое действие неизбежно влечет за собой определенную реакцию – за всё то, чем ты занимался в одной жизни, тебе придется расплачиваться в следующей». И Брайан отвечал ему: «Боже, что же я сделал в своей прошлой жизни, что живу вот так

Он считал себя самым бесполезным членом общества в мире. Не думаю, что он особенно любил себя. Если бы это помогло ему, он хотел бы вернуться назад в Челтнем. Брайан чувствовал себя виноватым за то, что его родители подвергались нападкам горожан. Но они все время просили у него денег, и он не мог отказать им в этом. Но он просто не переносил этого – он по-прежнему не мог забыть им того, что они были настроены против него, а потом переменились, когда он начал завоевать славу».

Вскоре после своего возвращения в Лондон у Брайана случился нервный приступ. Его разочарование в группе было всеобъемлющим — поистине необъятным. «Остальные «Роллинги» ближе к концу его жизни обвиняли Брайана в различных странностях, — вспоминал Питер Джонс. – Они обвиняли его в  том, что он непунктуален, они обвиняли его в нежелании репетировать в определенное время… Достаточно просто посмотреть, кто же был в действительности виновен в этом разрушении Брайана как личности… Во многом это могло произойти из-за того, что он долго был поп-звездой. Во многом это могло быть давлением людей, которые когда-то верили ему и работали с ним над достижением большой цели. И во многом это могло было быть фрустрацией, которую он ощущал, так как музыка в твоей группе развивалась не в том направлении, в каком ему  этого хотелось». К 1967-му Мик и Кит сочиняли всю музыку для «Роллингов». Создание песен было закрытой шарашкой. Никаких старых блюзов.

Психиатр Брайана, доктор Леонард Хенри, считал, что его пациенту необходимо амбулаторное лечение. Он позвонил другому психиатру, доктору Грину (это не настоящая фамилия), чтобы тот принял Брайана в больницу “Priory Nursing Home” в Роуэмптоне. Брайан приехал туда в сопровождении Сюки, своего шофера и кучки друзей. Он отказался остаться в больнице, пока ему не предоставят сдвоенную палату с Сюки, предпочтительно с двухместной кроватью. В позднейшем интервью доктор Грин сказал: «Мы старались, чтобы все было хорошо, и всякие такие милые вещи, чтобы его удержать, и, наконец,  один врач говорит ему: «Это все совсем не то.  Я попробую найти где-нибудь комнату для девушки. Если хотите, она может быть и в вашей комнате, но, грубо говоря, соитие с ней не будет вам полезным, разве если  я только пропишу его. Я убежден, что это будет хорошо для вас… Как бы то ни было, вы должны поспать пару дней». И я говорю Сюки: «Ты не будешь полезна для него, а он – для тебя».

Мне кажется, что эта настойчивость в плане поселить с собой девушку была не вполне из-за того, что он хотел, чтобы с ним был друг, который держал бы его за руку, потому что ему страшно…Он, видимо, хотел показать свою сексуальную удаль в состоянии отчаяния – даже приехав в больницу, даже говоря: «Мне нужна терапия. Я болен. Я больше не могу жить так».  Я не имею в виду, что он хотел поиметь девушку в больнице. Но он как бы хотел сказать: « Я могу делать это даже здесь». Он словно состязался с неким парнем из бара, который говорит: «Я поимел прошлой ночью одну леди двадцать раз подряд». Все присутствующие мужчины обычно знают, что таких парней не бывает в природе. Но он хотел стать еще более значительным. Мы даже подозревали, что он вообще не мог сделать этого ни разу.

Я думаю, что Брайан внезапно захотел отнестись ко мне как к одному из своих фанов, как будто можно купить себе доктора… Я не могу в этом плане понять Брайана… можно иметь определенный успех, играть на своей свистульке — что угодно, но если парень работает на тебя, то нужно относиться к нему как к человеку. Нельзя звонить ему в 3 утра, три, шесть, девять утр подряд и говорить: «Я решил, что мне нужно сделать то-то и то-то, вставайте и приходите». Это не стоит даже всех денег мира. Но он не понимал этого и не видел».

Брайан мог вести себя очень нехорошо, не думая о невероятной неуместности своих действий. Например, в следующих двух ситуациях.

Платоническая подруга Брайана рассказывала: «Мы собрались остановиться в отеле «Хилтон» в Лондоне на ночь. Мы поднялись на этаж, где была наша комната, и там стояла обувь, которую нужно было вычистить, и которую жильцы выставили перед своими дверьми. Брайан побежал по холлу, пиная эту обувь и кидая её в мусоропровод. Потом он заказал 5 порций чипсов. Когда их принесли, он попытался засунуть пригорошню их в рот горничной, а все остальное выкинул в окно. Не прошло и двух часов, как нас выгнали оттуда. Они позвонили нам и сказали: «Вам нужно уехать». Пришел менеджер с двумя детективами. Брайан был подвыпившим, как обычно, он ругался на них матом и кричал, что не хочет никуда уходить. Тогда они сказали, что им придется применить силу. Наконец, мы покинули отель служебным лифтом, но мы очень сильно смеялись, потому что оставили воду в ванной включенной».

В другой раз Брайан взбрыкнул в магазине грампластинок “One Stop Records” на Кингс-роуд в Лондоне. Он вышел из своего «Роллса», его волосы были мокрыми, и он выглядел особенно неряшливо. Он влетел в магазин грампластинок и попросил там фен для волос со словами: «Проклятье, я хочу высушить себе волосы. Дайте мне что-нибудь». Он вел себя так, как будто ему и в голову не приходило, что это была весьма странная просьба для магазина пластинок, и что там  может не быть фена. Он, быть может, подумал, что они должны выйти и достать для него этот самый фен. Наконец, кто-то принес вентилятор, с помощью которого Брайан высушил себе волосы. Он взял три пластинки, вынул их из конвертов и установил их на кассовый аппарат как зеркала, очень тщательно причесывая себя целых 15 минут.

«Иногда Брайан чувствовал, что все стало совсем плохо, что ему нужно лечение, и что кто-то мог предложить ему его, — продолжает доктор Грин, — но ему хотелось принимать это лечение только так, как этого хотел он.  Тогда мы снова возвращались к определенному взаимопониманию. Мы говорили о наркотиках, о светских приличиях, и помогала ли ему марихуана расслабиться или нет лучше, чем либриум или торазин, или что-то еще. Мне кажется, он просто не мог разрешить  себе такую терапию. Всегда  была некая глупость или отсутствие самокритики.

Брайан начинал капризничать по поводу того, что он пропускает какие-то события, и хотел выйти на сессию звукозаписи. Мы согласились с тем, что мне это не нравится, но я сказал: « О-кей, идите, но вы должны вернуться к одиннадцати или к полночи».

Брайан возвращался в 7 часов на следующее утро, и явно уже что-то принял – столько, что не мог прямо стоять. Без разрешения он глотал мандракс – барбитурат, снотворные таблетки,  я укладывал его в кровать, и мы начинали все с начала. Я обнаружил, что одна из причин, по которой он срывался, было то, что его шофер, не являвшийся самых подходящим человеком в данной ситуации, прознал о слухах, что пока Джонс находится в больнице, полиция планирует подкинуть в его квартиру побольше наркотиков, чтобы потом обнаружить их при обыске. Это известие полностью завладело им, и он принял его за правду. Два или три психиатра, которые осмотрели его, обнаружили, что он — параноик в невероятной степени. И никто не был уверен, что такое могло бы произойти, или что полиция не такая уж и честная, как мне всегда казалось.

Не думаю, что Брайан жил в реальном мире. Он жил совершенно в ином мире… Он терпеть не мог быть обычным, или одеваться как обычные люди. Он считал, что никогда не хотел быть частью того мира, в котором он жил, и когда что-либо мешало этому,  его реакции была откупиться от этого или притвориться, что этого не существует… У него были деньги, и он, конечно же, мог позволить себе отличаться от 99.9 % всех людей. Он мог быть тем, кем он хотел быть, очень долгое время, и он никогда не делал шага в сторону из этого коридора, из этого млечного пути, в котором пребывал Брайан Джонс. Только я извлекал его из всего этого –  того, о чем он не хотел знать – как всё это возвращалось обратно. Мне кажется, что с ними он надеялся однажды повзрослеть, и когда он повзрослел бы и идентифицировал себя, то тогда смог бы стать действительно важным человеком. Он очень желал стать важным человеком в какой-то степени, но не в плане поп-культуры.

… Именно поэтому я постарался убедить его записать арабскую музыку – потому что в ней он находил нечто для себя. Нечто свое. У него было очень мало своего за душой. У него даже не было подружек, который он мог целиком назвать своими. У него никогда не было квартиры, которую он мог бы назвать своей. Его музыкальные инструменты – да, они были его. Те, которыми он заинтересовался, были довольно странными и чудными – как, например, забавная маленькая штучка из Кентукки, похожая на скрипку,  с  тремя струнами».

В самом начале, когда Мик и Кит сочиняли свою первую песню, когда группа записывала и становилась хитом, Брайан не думал немедленно: «О Боже, я продул». Но это была только одна песня. Кто знал, что они продолжат в этом же направлении ? Никто не замечал Брайана со слезами на глазах, так как он считал, что его покинули… Я сомневаюсь, что Мик и Кит могли собраться вдвоем и сказать себе : «Мы оставим Брайана в стороне от всего», — вспоминал Питер Джонс. – Но они просто никогда не задавали ему те вопросы, которые он привык слышать от них. Когда вы находитесь вместе так долго, как они, вы просто пренебрегаете некоторыми вещами».

Глин Джонз говорит: «Если я вспоминаю о первом разе, когда я работал с Брайаном, когда он был неоспоримым лидером группы, и если я вспоминаю потом то, что случилось 4-5 лет спустя – то это разительная перемена. Брайан по-прежнему старался отстоять свою идентичность. Я не думаю, что каждый из них действительно полюбил тот факт, что Мик и Кит обрели такую железную хватку, как это случилось в реальности. Кит никогда не хотел быть таким в «Роллинг  Стоунз». Но так как это получилось в итоге, потому что Мик и Кит писали весь материал, и потому что они перехватили каждодневный интерес  деятельностью группы — что она должна, а что не должна делать; на том и порешили. Другими словами, это случилось с молчаливого согласия остальных. Кит представляет себя как человека, которому в общем-то не нужна власть в группы, но я могу опровергнуть это. Скажем так – ему она нужна меньше, чем Мику. Мик действительно активен. Но если Мик хочет принять решение, а Кит не согласен с ним, тогда можно отчетливо увидеть, как чертовски сильно ему нужна власть. В противном случае он просто приходил бы в студию тогда, когда ему скажут, только и всего».

Потеря влияния в «Роллинг Стоунз» стала испытанием дл Брайана. Он никогда не пытался что-либо сделать по этому поводу – за исключением последних нескольких недель своей жизни. Брайан по-прежнему не хотел покидать «Роллинг  Стоунз», потому что он не смог бы вынести звание экс-«Роллинга». Для него это означало бы полную и безоговорочную капитуляцию перед Миком и Китом. «Но как-то со временем Брайан больше не находил в себе сил с этим бороться, — говорит Эл Ароновитц. – Его «я» было слишком разрушено этой потерей власти… Самооценка Брайана стремительно падала до тех пор, пока, наконец, его не нашли мертвым в бассейне».

Брайан ощущал фрустрацию от того, что не раскрыл полностью свой музыкальный потенциал, и от того, что «Роллинги» скомпрометировали «чистый» ритм-энд-блюз. «Брайан был расстроен, — вспоминал Алексис Корнер, тем, что группа больше не играла столько же «чернокожего» ритм-энд-блюзового материала, как это было в начале их пути. Он хотел вернуться к вещам Элмора Джеймса и Мадди Уотерса. В какой-то мере Брайан чувствовал себя обманутым своим статусом популярности в плане музыкального развития. Не в смысле ощущения своей популярности – ему нравилось быть популярным. Но он хотел и того, и другого».

Этим желаниям, по-видимому, не суждено было сбыться. Он определенно не желал играть материал Джаггера-Ричардса; это было бы для него самой неудачной альтернативой. Но тем не менее Брайан  понимал, что он как бы заблокирован и что больше не в состоянии творить нечто лучшее. Он прилепился к «Роллингам», и внутри группы он действительно творил, как  безумно для него это ни звучало. В своих желаниях быть звездой, быть знаменитым, почитаемым, не противиться своей наркотической зависимости, ему оставалось только оставаться в группе, музыка которой его больше не интересовала. В то же время, зря в корень, он понимал, что не может положиться на себя, принести определенные вещи в жертву и взять на себя риск, неизбежный при расставании с «Роллинг Стоунз». Никто не предлагал ему уйти первым. Все знали, что его разносторонний музыкальный вклад был значительным фактором, выделявшим «Роллинг Стоунз» среди остальных поп-групп.

Ныне покойный рок-критик Ральф Глисон говорил: «Брайан был отличным музыкантом с пытливым умом экспериментатора, который приводил его к самым различным музыкальным стилям… как, например, Джон Колтрейн или азиатская музыка. Он, без сомнения, оказал огромное влияние на «Роллинг Стоунз» и, как результат — на всю поп-музыку. Он был отличным гитаристом, но его настоящая сила заключается в том, что он был также отличным музыкантом, способным развиваться в игре не только на каком-либо одном инструменте».

В начале осени 1967 года Брайан и Сюки отправились в Танжер и остановились в отеле «Минза». В соседней комнате расположился Кристофер Гиббс. «Брайан был в Танжере некоторое время вместе с Сюки, — вспоминает он, — и я его иногда видел. Я не виделся достаточно часто с Сюки, потому что она всегда раздражала меня. Как бы то ни было, однажды  часов в 7 вечера я пришел к себе в номер, полумертвый от усталости, и прилег на кровать. Тут зазвонил телефон. Это был Брайан: «У Сюки передозировка. Тебе нужно прийти и что-нибудь сделать!» Я пришел, а там Сюки лежала никакая. Она разгромила всю комнату, разбила все зеркала, написала кучу записок, устроила грандиозный беспорядок и отключилась. Так что я позвал управляющего, позвал врача, скорую помощь, и Брайан сказал: «Не поедешь ли ты в больницу с ней, так как мне хочется остаться здесь?»  Я ответил: «Нет, милый, тут я – пас. Я все сделал. Немедленно неси свою задницу в машину скорой помощи! Давай, собирайся».  Брайан, кажется, слегка смутился и ответил: «Хорошо. Значит, мы поужинаем попозже?»

Вскоре Сюки выписали из больницы, и пара продолжила свои каникулы еще на неделю. Они вернулись в Лондон, где Брайан стал ожидать суда. Он провел много ночей в джаз клубе Ронни Скотта. Джон Хендрикс из трио « Ламберт-Хендрикс-Росс», только что прибыл из Америки и играл там. Хендрикс был старшим братом и гуру для многих британских рок-звезд: Брайан, Кит, Донован и Пол Маккартни (среди прочих) приходили на его концерты. Спустя 6 месяцев после своего прибытия в Англию Хендрикс был назван джазовым певцом №1 в мире по опросу газеты «Мелоди Мейкер». «Брайан часто приходил послушать меня у Ронни Скотта, — вспоминает Джон Хендрикс. – Я пел там 6 дней в неделю, и Брайан почти всегда был там. Он был большим поклонником джаза, и слушал всех, кто там играл. Он был очень тихим – никто не знал, что он присутствовал там. Однажды я стоял и говорил с толпой людей вокруг меня, и там был Брайан. Если бы кто-то не указал мне на него, я бы его никогда не узнал».

Тихая сторона Брайана также открылась и для посторонних. Продавец из бутика на Карнаби-стрит,  поставлявший Брайану его наряды, вспоминает: «Брайан был очень, очень в себе, очень глубоко. Он никогда не говорил много. Он всегда был вежлив.  Не так вежлив, как джентльмен, который встает, когда вы покидаете комнату, а вежлив по доброте душевной. Кажется, его дела были не совсем в порядке».

Однажды в клубе “Speakeasy” Брайан выпивал вместе со Сюки и несколькими друзьями, как вдруг он заметил привлекательную блондинку  с волосами как у него у стойки бара. «Брайан и его друзья спустились ко мне, — вспоминает Дебби Скоттс. – Сюки немедленно начала нервничать. Брайан стал трепать в руках мою маленькую  меховую куртку, которая была на мне. Его отношения ко мне выражалось в его словах: «О да, кто ты такая? Кто-нибудь, познакомьте нас». Я подумала, что он выглядит как маленький шут или клоун. Он был небольшого роста, с маленькими ножками. На нем было одето нечто с  дутыми рукавами — и обтягивающие красные вельветовые брюки. Если бы у него на кончиках пальцев ног были бубенчики, это смотрелось бы замечательно! Брайан попросил меня придти к нему домой на вечеринку. Сначала я сказала «нет», но он продолжал настаивать, он звал меня выпить с ним и сказал: «Не волнуйся, мой шофер довезет тебя до дома». Так что я в конце концов оказалась у него дома. Сюки очень расстроилась и ушла в ночь, но кажется, Брайану было все равно. Один из его друзей все время говорил: «Теперь, Брайан, ты делаешь то, что ты хочешь делать. Ты будешь делать то, что ты хочешь делать». Брайан позднее спросил меня, поехала я к нему на квартиру из-за того, что он мне понравился, или из-за того, что он был «Роллингом». Я сказала, что из-за того, что он был «Роллингом». После того, как я сказала это ему, его глаза сильно округлились. Он был, вне всякого сомнения, шокирован тем, что я сказала ему правду. И так как он принимал «кислоту»,  то его чувства были целиком открыты для всех. Он не мог вести себя с достоинством. Брайан говорил о своем суде. Я сказала ему: «Как они только могут забрать у тебя 4 года только за то, что ты курил траву…», и он все время повторял: «Да- да, 4 года моей жизни…»

Дебби работала официанткой в “Blases”, и Брайан начал посещать её по нескольку вечеров в неделю. Менеджер “Blases” Джим Картер–Фэй иногда позволял Дебби отлучиться — неважно, когда Брайан приходил к ней. Однажды вечером они уехали в деревню, и Брайан украсил все заднее сиденье своей машины упавшими листьями с деревьев, которые подобрал на дороге – потому что они выглядели очень красиво и уютно шуршали, когда ты садился на них.

Брайан и Дебби виделись друг с другом время от времени в течение следующего года, обычно тогда, когда Сюки не было в городе. Вместе они принимали много «кислоты». Хотя у Брайана с Дебби так и не случилось настоящего «путешествия» под  действием «кислоты», это происходило у него с другими людьми. «Это вполне резонно – учиться уживаться с самим собой, возводя определенные барьеры  против тех проявлений своей личности, которые ты не можешь контролировать, — говорил Алексис Корнер. – Очень возможно, что когда Брайан принимал «кислоту», то сталкивался с определенными проявлениями своего «я», которые он просто не желал видеть никогда, ничего не хотел знать о них и ничего не мог с ними поделать».

Тем временем Брайан иногда занимался работой над альбомом «Роллингов» “Their Satanic Majesties Request”. И качество этой работы оставалось превосходным. Как считает Глин Джонз, именно Брайан спас от провала песню “2000 Light Years From Home”, изменив её стилистическую и лирическую направленность с помощью меллотрона. Другой звукорежиссер «Роллингов» сказал: «Брайан отлично играл на меллотроне. Он был действительно великолепен. Я никогда не слышал игру на меллотроне кого-нибудь другого с таким ритмом или с такими созвучиями, как это получалось у Брайана».

(Мистическая, загадочная, холодно-космическая партия меллотрона Брайана вызывает в памяти знаменитую Хоральную прелюдию фа-минор И.С. Баха, звучащую в фильме А. Тарковского «Солярис». Тоска Брайана по неизбывному, по любви и пониманию, его тревоги и страх перед настоящим и будущим,  тяжелые видения и призраки его прошлой жизни, о которой мы никогда не узнаем, и которые он так желал изжить в себе навсегда -  чтобы они оказались «за 2000 световых лет» от него, – всё это соединилось в инструментальной дорожке “2000 Light Years From Home”.  Прерывистые, тревожные  звуки заключенных в недра меллотрона скрипок и альтов напоминают морзянку или позывные неведомого небесного корабля, а может быть – крик о помощи заблудшей в недрах звёзд и галактик одинокой человеческой души. Эту вещь можно смело назвать предтечей «нью-эйджа» и всей «электронной» музыки. Меллотрон немедленно взяли на вооружение новые талантливые исполнители и группы, и среди них – “King Crimson”, чей дебют состоялся уже после смерти Брайана – на мемориальном концерте в Гайд-парке 5 июля 1969 года.  Помимо меллотрона на этой вещи, на “She’s A Rainbow” и “Citadel” (там он имитирует звуки мандолины), Брайан сыграл на саксофоне в “Citadel” и “Child Of the Moon” и на блокфлейте в “Gomper”.– Прим.пер.)

Брайан вернулся в зал суда 30 октября 1967 г., и был признан виновным в курении конопли и в предоставлении для этого своей квартиры. Судья присудил его к 9 месяцам в тюрьме “Wormwood Scrubs”, и той же ночью Брайан отправился отбывать свое наказание. 8 фанов «Роллинг Стоунз», в том числе брат Мика Джаггера и групи Сюзи Кримчиз, прославившаяся благодаря Фрэнку Заппе и его “Mothers Of Invention”, устроили митинг протеста против приговора Брайану прямо перед зданием суда. Все они были арестованы и осуждены на 4 недели каждый условно за непристойное поведение и нанесение ущерба полицейскому фургону.

Кит, который провел ночь в этой же тюрьме, рассказывал о ней журналистам из “Rolling Stone”:  «Тюрьме “Wormwood Scrubs” 150 лет, мужик. Я бы никогда не желал играть там – не то что жить. Тебя провожают внутрь.  Тебе не дают ни ножа, ни вилки, тебе дают ложку с затупленными краями, чтобы ты ничего не смог с собой сделать. Тебе не дают пояса, чтобы ты не смог повеситься. И в 6 утра они начинают  стучать по решеткам, чтобы разбудить тебя… Первое, что ты автоматически делаешь после того, как проснулся, это приставляешь стул к окну. Это автоматическая реакция. Маленький квадратик неба – стараешься прикоснуться к нему. Потом час прогулки, когда тебе нужно постоянно двигаться, по кругу в тюремном дворике… Потом тебя ведут к падре в часовню и в библиотеку, тебе дается только одна книга, а потом тебе показывают, где нужно работать, вот и все».

Когда доктор Грин узнал, что Брайана приговорили к 9-и месяцам тюрьмы, то он сразу же выразил беспокойство по поводу первого, что с ним могли сделать – это подстричь его. Доктор Грин позвонил тюремному врачу и позаботился об этом. Брайан провел горестную ночь в тюрьме, в то время как тюремные офицеры, должно быть, потирали руки со словами: «Наконец-то мы поймали одного из этих чертовых волосатиков».

В тот же вечер доктор Грин  — по распоряжению адвокатов Брайана – пошел на встречу с судьей в его приемной в Королевском Зале правосудия.  Грин  внес в дело Брайана поправку о том, что он болен. Но, тем не менее, ему казалось, что выиграть апелляцию у Брайана было мало шансов: «Слишком многое было против него – неприязнь публики, неприязнь правосудия… Казалось, что истэблишмент издал негласное распоряжение: «Поймать нескольких популярных среди подростков личностей и прижать их к ногтю». Для меня это звучало как голос времени. Хотя Брайану и было отказано в освобождении под залог, его все-таки выпустили  — после внесения 750 фунтов. Когда Брайан покидал тюрьму, то единственное, что он сказал, было: «Всё, что я хочу – это чтобы меня оставили в покое». Этот вечер в тюрьме ужаснул его. Мысль о том, что он проживет в тюрьме еще 9 месяцев, должно быть, казалась ему невыносимой, когда он сидел в своей камере и отсчитывал медленно текущие мгновения.

Спустя несколько дней публицист «Роллингов» издал официальное заявление:        « «Роллинги» продолжат свою карьеру — в этом нет никакого сомнения». Другими словами, «Роллинги» стремились доказать всему миру, что если Брайана посадят, то они определенно продолжат играть и без него.

Аппелляционный суд решил пойти  — на благо Брайана – на весьма и весьма нестандартный шаг: консультацию с независимым психиатром Уолтером  Нойштатдтером.  Доктор Грин описывает его как врача, у которого практика «судебного психиатра значительно более богатая, чем у 10-и обычных психиатров, вместе взятых». Грин и Нойштадтер неожиданно встретились за несколько дней перед аппелляцей.  Тогда Нойштадтер сказал Грину, что Брайан показался ему милым юношей. Хотя его и прилично испугал «ковер» из медвежей шкуры, который был надет на Брайане (в реальности это было такое пальто), и некоторыми другими вещами, он почувствовал, что Брайан – весьма тонко чувствующая личность с несомненным талантом. Также ему показалось, что у Брайана большие трудности с идентификацией себя как личности. Вместо стандартной процедуры, когда он встречался со своим подопечным только единожды перед судом, Нойштадтер виделся с Брайаном 4 раза в период с июня по октябрь 1967 г. Для аппелляции он подготовил следующий доклад:

«Его IQ равно 133. Интеллектуальное функционирование простирается в  рамках его общих познаний об  окружающем,  способности к абстрактному мышлению, социальной осведомленности и его словаря. Он не выказывает признаки расстройства формального мышления либо  психотических нарушений мыслительного процесса. Как бы то ни было, мыслительные процессы мистера Джонса  раскрывают в себе некоторое ослабление связи с реальностью как результат интенсивной и стихийно возникающей тревоги.  В последнее время он чувствует большую угрозу со стороны внешнего мира как результат возрастающего неадекватного контроля агрессивных инстинктивных импульсов. Этот репрессивный контроль имеет тенденцию к исчезновению, и тогда он часто обращается к  отчетливому игнорированию угрозы,  созданной при прорыве этих импульсов в сферу сознания. Временами он проектирует своё чувство агрессии так, что он ощущает себя жертвой своего окружения; в других случаях он обращает его вовнутрь, результатом чего являются отчетливые  депрессивные тенденции и ассоциированный с ними риск суицида. Сексуальные проблемы мистера Джонса близко соприкасаются с его проблемами по поводу возникающего в нем чувства агрессии – так, он испытывает весьма ярко выраженную тревогу в плане фаллической и садистической сексуальности из-за  скрытых агрессивных побуждений. Тем не менее, эти фаллические побуждения также находятся в конфликте с запросами, возникающими как результат  его значительной  пассивной зависимости от кого-то или чего-то. Этот конфликт препятствует любому зрелому гетеросексуальному урегулированию – он отчетливо  удаляется от любого нормального гетеросексуального вмешательства. Эти сексуальные трудности являют собой определенную эмоциональную незрелость мистера Джонса и вызывают значительное смятение и вопрос идентификации. Он колеблется между образами пассивного, зависимого ребенка со смутными  признаками взрослого человека с одной стороны, и идола поп-культуры – с другой. Он по-прежнему очень подвержен Эдиповым фиксациям. Он смешивает роли матери и отца. Частью эта запутанность может показаться результатом очень сильного отторжения, которое он испытывал по отношению к доминирующей и контролирующей матери,  отвергавшей его и явно предпочитавшей ему  его сестру. В заключение, моя  точка зрения в том, что в настоящее время мистер Джонс находится в крайне рискованном состоянии эмоциональной нестабильности  как результата его неразрешенных проблем с импульсами агрессии и сексуальной идентификацией. Его понимание  реальности весьма хрупко как следствие  ослабленного эффекта интенсивной тревоги и конфликтов, окружающих подобные проблемы. Большая часть его тревоги ныне локализована вокруг его потенциальной возможности тюремного заключения, но её глубокие причины коренятся гораздо глубже. По этой причине он настоятельно нуждается а психотерапии, которая поможет  собрать сведения о его потенциальных личностных возможностях и  интуитивных способностях для сдерживания  его тревожного состояния.  С другой стороны, его прогноз очень неблагоприятен. Ясно и вполне вероятно, что его тюремное заключение спровоцирует полный разрыв с реальностью, психотический срыв и отчетливо увеличит риск суицида для этого человека».

Cпустя 5 недель, 12 декабря, слушалась апелляция Брайана. Вечерние газеты вышли с 50-сантиметровыми заголовками «ДУША БРАЙАНА ДЖОНСА». Три психиатра предсказывали несчастный случай, если Брайан будет приговорен к тюремному заключению. Полагаясь на их свидетельства, суд оштрафовал Брайана на 1000 фунтов и осудил его условно на 3 года с тем, чтобы он продолжил свои визиты к доктору Грину. Брайан был позднее очень недоволен тем, что ему нужно было каждые 2 недели ходить к офицеру и просить разрешения в том случае, если он намеревался покинуть страну. Особенно ему не нравилось, что его офицер был старше его и много говорил о своих детях. Брайан желал бы, чтобы офицер говорил о Брайане Джонсе. Доктор Грин доложил суду, что пребывая в  больнице “Priory Nursing Home”, Брайан был озабоченным, достаточно депрессивным и потенциально склонным к самоубийству: «Мне первым делом  кажется, что это сложно – разговаривать с молодым человеком в доспехах поп-певца» . Когда Брайан покинул больницу, его состояние улучшилось, и с тех пор доктор Грин виделся с Брайаном раз в неделю.

«Я обнаружил в нем приятного молодого человека, — заявил в суде доктор Грин, — очень интеллигентного, у которого есть ощутимые и, как мне показалось, реалистичные планы на будущее. Но он очень легко поддается депрессии и быстро расстраивается. То, что он считает своими большими проблемами, делает его тревожным и депрессивным. У него есть история депрессивного душевного заболевания. Моей заботой со времени его последнего появления в суде было  смягчить его опасения, а также заняться его глубоко скрывающейся в нем болезнью. Он – чрезвычайно запуганный молодой человек. Я думаю, что если кто-нибудь закурит марихуану в миле от Брайана Джонса, он сразу убежит из этого местаа».

«Промежутки времени, когда он ожидал заключения, а потом – апелляции, оказали невероятное влияние на Брайана, — продолжил доктор Грин, — и тюрьма для него была ужасающим местом». Он добавил, что Брайан хотел бы поступить в университет и «вполне может сделать это. Но у него нет большой уверенности в себе. Он не уверен в своей идентичности, и я думаю, что заключение в тюрьму покончит с ним как с личностью. Он не оправится от этого. Это будет невероятная препятствие для его «взросления»».

Второй психиатр, доктор Генри, который в тот год виделся с Брайаном 8 раз, сказал в суде, что Брайан «очень болен». Он назвал Брайана «очень эмоциональной и нестабильной личностью, которая в условиях, неприемлемых и для менее невротических проявлениям, может повредить его жизни. Тюрьма пробудит в нем такое чувство вины, что любая попытка разрешить его эмоцинальные проблемы наверняка будет невозможна».

Третий психиатр, доктор Уолтер Нойштадтер, рассказал о своих четырех встречах с Брайаном: «Он приходил ко мне в самой экстраординарной одежде, которую только примерно можно назвать причудливой. Мне кажется, у него были золотые брюки и что-то, похожее на меховой ковер. Когда я спросил Брайана о его одежде, он сказал, что мужская униформа пугает его. Но, к моему удивлению, я увидел его в таких одеждах тихим и задумчивым человеком с очень приятными манерами».

Одно из самых значительных действий в защите Брайана было сделана его адвокатом, мистером Джеймсом Комином, который заявил, что Брайан хотел бы донести до молодого поколения тот факт, что наркотики – это плохо; что никто не должен брать пример того, что он делал, или искать этот пример в нем. Его фаны должны запомнить, что наркотики не разрешили его проблем, а только создали их.

Далее мистер Комин сказал: «Брайан, что было, наверное, самым вредным для него, пришел к славе мгновенно, и она спровоцировала  дополнительное напряжение в его и так хрупком душевном состоянии. За весь этот период времени его правонарушения были гораздо более чреваты для него, чем для 99% из 100% осужденных. Это может звучать избито, но с тех пор он страдал каждый день,  эти страдания нельзя восполнить, и их можно считать достаточным наказанием для правонарушений, которые он учинил».

Комин сказал, что вследствие того, что Брайан находится под пристальным наблюдением публики, суд обязан сделать из него отрицательный пример для общества. Может быть, судья установил бы достаточную меру наказания, если бы правильным отношением к этому стало бы присудить наказание, соответствующее преступлению. Брайан устраивал вечеринки у себя дома, и, наверное, по своей «слабой воле» не был в состоянии запретить своим гостям курить коноплю. «Никто из них не присутствует в зале суда, — продолжал Комин. – Джонс отвечает за всех».

Когда суд постановил не заключать Брайана в тюрьму, лорд Паркер, верховный судья, сказал Брайану: «Запомните, это – определенная степень милосердия, которую оказал вам суд. Это не прощение. Вы не можете хвастаться, что вас «отпустили». Вы по-прежнему находитесь под контролем суда. Если вы не сможете скооперироваться с инспектором, наблюдающим за поведением условно освобожденных преступников, или с  доктором, или если вы учините еще одно правонарушение любого вида, то вас снова будут судить и наказывать. И вы знаете, какое наказание вас ждет».

Брайан покинул зал суда в  безмолвии. Его единственными словами было: «Я очень счастлив, что свободен». Единственным «Роллингом», присутствовавшим на апелляции, был Мик, и доктор Грин заметил, что Брайан был «просто рад до самоуничижения».

Добавить комментарий