Глава 7: 1966 год

1966-й был годом, когда Лондон «кайфовал». Джон Леннон объявил, что «Битлз» более популярны, чем Иисус, ЛСД продавалась в США по рецепту, Боб Дилан попал в мотокатастрофу и скрылся в уединении, и, наконец, журнал «Time» вышел с фразой: «Умер ли Бог?» на обложке. Это был романтический период. Молодые люди и девушки покидали свои дома и устремлялись в другие города. Посторонние глядели на них с недоумением и приговаривали: «Кто вы такие, длинноволосые дикари в джинсах?» Все это общественное движение носило радостный, приподнятый характер, так как оно было повсеместным, и развивалось коллективными музыкальными мыслями. Хит-парады словно звенели этим звуком свободы, этим струящимся рок-н-роллом. Напряженность 50-х породила раскрепощенные 60-е, и радикализм прошлого десятилетия перекочевал в новое в совершенно иной плоскости. В 60-е уже не чувствовалось никакого напряжения: это было царство экспрессии. Многие из тех, кто прошли через 60-е, стали сознавать свою значимую позицию только в последние 2–3 года этой декады. После того, как 60-е уже сошли на нет, поколение, сотворившее эту революцию, окончательно проснулось от своих иллюзий. А пока что события в искусстве все еще были дерзкими и новаторски-безумными.

Повсюду, как грибы после дождя, появлялись новые клубы, в то время как старые меняли облик и владельцев; все время откуда-нибудь исходил новый импульс, и темп развития был задан очень интенсивный. Молодые лондонцы скучивались в клубах и по ночам впитывали в себя музыку под свет стробоскопов. Брайан тусовался в клубе под названием “Blaise’s” в Кенсингтоне, к северу от Челси, по три ночи в неделю. Джим Картер-Фэй, менеджер “Blaise’s”, а также клуба “Pheasantry” и позднее — “Speakeasy”, постоянно выискивал то тут, то там новые таланты. Он регулярно приглашал новые британские группы, и если в Англию приезжала какая-нибудь американская команда, то он старался залучить к себе и ее. Вслед за «Byrds» — первыми американцами, сыгравшими в “Blaise’s”, там появились “Lovin’ Spoonful”, Отис Реддинг, Пол Баттерфилд и ревю Айка и Тины Тернер из 17 человек, которые еле уместились на 4,5-метровой сцене клуба. Позднее, когда там стала постоянно звучать соул-музыка, Джим пригласил к себе Уилсона Пикетта и Чака Берри. Даже Рави Шанкар выступил единственный раз в “Blaise’s”. Завсегдатаями клуба были люди из мира поп-бизнеса: фотомодели, фотографы, музыканты, кинорежиссеры, а также рекламщики, брокеры и банкиры. Когда в клубе проходило какое-нибудь особенное действо, то там обязательно появлялись «Битлз» или «Роллинги». Они даже устроили однажды в клубе вечеринку для Дилана.

Однако проза жизни была много суровей, чем приключения на вечеринках, завсегдатаями которых были многие рок-звезды 60-х — и Брайан в их числе. 16 января 1966 года газета “News of the World” вышла с заголовком «Девушка, которая любила «Роллинга»». Ниже шла статья, во всех деталях описывающая несладкую жизнь Пэт Эндрюс и Марка, так несправедливо и жестоко брошенных Брайаном. Его личная жизнь никогда еще не была столь запутанной и трудной. Избежав претензий Линды Лоуренс на алименты, он, тем не менее, не смог скрыть это от газет. Именно данный факт и побудил Пэт рассказать свою историю репортерам.

Долгое время Пэт была более чем огорчена тем, что Брайан не сдержал свое слово — финансово поддерживать ее и сына. Когда же она открыла однажды газету и прочитала, что у него есть не просто еще один ребенок, но тоже мальчик и тоже Джулиан, то решила «затрубить во все трубы». Живя в Кэмберуэлле и работая помощницей продавца в магазине за 11 фунтов в неделю, Пэт решила, что ей не остается ничего, кроме как подать в суд на Брайана. До той поры она еще держала личность отца Марка в секрете, но все переменилось, когда она дала своему делу законный ход.

Понимая, что дело не окончится примирительной поездкой за границу, как это было в случае с Линдой, машина «Роллингов» заработала с неистовой силой, и Пэт вскоре предстала перед лицом тех, кто занимался его делами. Ей предложили 13 шиллингов (1.50 фунтов) в неделю, пока Марку не исполнится определенное количество лет, но ей нужно было подписать бумагу, которая гарантировала, что она никогда никому не скажет о том, что Марк — сын Брайана. Пэт с возмущением отвергла это предложение. Однако возможность встретиться с Брайаном теперь для нее равнялась возможности слетать на самолете до Марса.

Развязка была такова, что Пэт открыла судебное дело о выплате алиментов в Юго-Западном Муниципальном суде Лондона. Ей была присуждена максимальная сумма на те времена: 2.50 фунтов в неделю на содержание плюс 78 фунтов на судебные издержки. Судья сказал в осуждение Брайану: «Мы находим прискорбным тот факт, что ребенок, которому на данный момент уже 4 года, так и не был признан своим отцом и не получал от него никакой материальной помощи. Мы находим невозможным понять это отношение отца к нему. Если бы мы могли присудить еще большую сумму на содержание ребенка, мы бы сделали это». Спустя годы, случайно, Пэт узнала через надежный источник, что ее частное письмо к Брайану было намеренно скрыто от него, и что он так и не узнал о ее скромных запросах на его тогда весьма толстый кошелек.

В начале 1966 года Брайан вылетел в Копенгаген вместе с Анитой. Это было приятное времяпрепровождение. Но Анита просто «высушивала» Брайана своими причудами. Это в сочетании с изматывающими сессиями в звукозаписывающей студии и на фоне возрастающего приема ЛСД и других наркотиков сделало его больным. В феврале он появился со «Стоунз» на шоу Эда Салливана с мешками под глазами и выжатый, как лимон. Анита провоцировала Брайана на всевозможные безумства. Так, в Калифорнии, когда «Роллинги» отдыхали на пляже, и каждый из них арендовал по миниатюрной моторной лодке, Анита была просто смертельно опасной — она таранила всех подряд. Спустя некоторое время Брайан повернул свою лодку и взял курс в открытое море. Спасатели забили тревогу, но Брайан все плыл вперед и вперед. Все кончилось тем, что у него иссякло топливо, и его лодка была отбуксирована на берег специальным катером.

Вернувшись в Лондон, Брайан все больше времени проводил на вечеринках. Он переселился с Анитой в более обширную и невероятно красивую квартиру-студию на Кортфилд-роуд возле станции метро «Глостер-роуд». Облицованная деревом галерея, 31-футовый подвал с чуланом и спальня — галерея над студией, в которую можно было попасть только по веревочной лестнице — этот дом стал магнитом для всех красивейших людей столицы. На одной из стен квартиры Брайан вместе с Анитой нарисовал странную картину: огромного орла со звездой Давида на груди, который вперил свой взгляд на надгробие, над которым нависла черная туча. Самые громкие имена в рок-н-ролле выстраивались в очередь для того, чтобы посетить жилище Брайана — эти светловолосые хозяин и хозяйка стали стержнем социальной жизни богемного Лондона. Его роман с Анитой был как никогда в фокусе внимания СМИ, и постоянно циркулировали слухи о том, что эта пара вскоре поженится. Боба Дилана — как считали, очень близкого человека Брайана, — прочили шафером на их свадьбе. Но Брайан снова пресек эти слухи.
Новым синглом «Роллинг Стоунз» в этот период стал “19th Nervous Breakdown” — напористый, агрессивный номер, хотя на обеих сторонах Атлантики его наивысшей позицией был №2 — первый сингл из прошлых пяти, не достигших вершины хит-парада. Его название было недалеко от состояния духа Брайана. Все пятеро «Стоунз» чувствовали усталость от нового года, будучи на гастролях с середины февраля до начала апреля, когда они переезжали от одной беснующейся толпы к другой в Австралии и Новой Зеландии, плюс дополнительное турне по Европе.

Вспышки насилия на концертах становились теперь все сильнее. Мику наложили несколько швов на правом глазу, когда в него запустили стулом на сцене в Марселе. Битвы фанов с полицией имели место во всех столицах, что обычно выливалось в массовые аресты и тысячи фунтов ущерба. Их бегства с концертов стали еще более нервными и стремительными.

«Роллинги» уже несколько месяцев работали над своим 4-м альбомом “Aftermath”, который должен был выйти в апреле. Это был первый альбом, составленный исключительно из песен Джаггера-Ричардса, но его сила заключается не столько в этом, сколько в той изобретательности, которую Брайан проявил в записи этих композиций. С неугасающей пытливостью Брайан нарушал все правила, когда приносил в студию инструменты, которые в рок-музыке никто и не мечтал использовать — флейты, клавесин и цимбалы. Во многом это были инструменты, которые мало кто когда-либо видел в своей жизни; он сам учился играть на них и привносил интеллигентное, новое и изысканное звучание в мир рока. Таланты Брайана простирались и далее: он открыл в себе способности блестящего аранжировщика. Интуитивно он знал, какой звук подойдет для той или иной композиции, которые ему предлагала авторская пара «Стоунз». Здесь им никто не управлял. Группа и звукорежиссеры смотрели на него с подчеркнутым удивлением — никто никогда не знал, какой инструмент Брайан принесет с собой в студию в следующий раз. Когда его творческая энергия расцветала буйным цветом, он устанавливал стандарты для всех, кто играл вместе с ним.

“Aftermath” определенно носит в себе печать влияния Брайана. Здесь он играет на маримбах (африканском ксилофоне), колокольчиках, ситаре, фортепиано, органе, барочном клавесине и цимбалах. Этот альбом стал подлинным триумфом Брайана. На какое-то время этот диск вернул ему чувство уверенности в себе. По следам “Aftermath” был выпущен сингл “Paint It Black”, и он снова утер нос всем соперникам группы. Вначале эта песня должна была стать комическим номером — Билл Уаймен играл в ней на органе в подражание Эрику Истону, который одно время был органистом в кинотеатре, — но, как они не старались, у них ничего не получалось. Когда же подключился Брайан и они опробовали версию с ним, песня неожиданно превратилась в качественно иную вещь. Его игра на ситаре навсегда сделала “Paint It Black” невероятно новаторской. Интуитивное понимание такого трудного для овладения инструмента сделало его игру абсолютно отличной от игры Джорджа Харрисона в песне «Битлз» “Norwegian Wood”. В то время как Харрисон играет бережно и нежно, Брайан атакует на ситаре с энергией. Его душевное влечение к экзотическим звенящим диссонансам было тем, что шло из самых недр его души.

Теперь весь музыкальный мир аплодировал ему. С помощью Брайана «Стоунз» в очередной раз заняли 1-е место в сингловых хит-парадах в Британии и Штатах. Рок-н-ролл благодаря нему открылся для восточных музыкальных влияний. Однако отношения Брайана с остальными участниками «Роллинг Стоунз» продолжали ухудшаться. Брайан подозревал, что будто даже после того, как он блестяще сыграл в “Paint It Black”, презрение к нему выливалось в разговорах о его музыкальной силе и игре на ситаре. Однако остальные участники группы пока не подтверждали его подозрений.

Мастерство игры Брайана на не-рок-н-ролльных музыкальных инструментах считается непревзойденным. В “Lady Jane” Брайан придает песне своей игрой на клавесине и цимбалах (dulcimer) «елизаветинский» характер, которые превосходно иллюстрируют содержание песни. В то время никто еще не использовал цимбалы в рок-композициях. По словам его самого, на создание этой партии его вдохновило творчество Ричарда Фариньи. Для концертного исполнения песни были специально изготовлены цимбалы с электрическим звукоснимателем. Брайан сыграл на цимбалах также в “I Am Waiting”, а на маримбе — в “Under My Thumb” и “Out Of Time”. Но самой оригинальной его партией была, думается, губная гармоника на “Goin’ Home”, которая определила новые пути для всех исполнителей на этом инструменте.

Во время сессий “Aftermath” Брайан присутствовал на записи, но не всегда. Иногда же он находился в студии без дела, чем приводил остальных участников группы в бешенство. После третьего года существования группы Брайан был разочарован в музыке, потому что играть композиции Джаггера-Ричардса для него было ущемлением собственного «я». Но, тем не менее, Брайан стал первым, кто изменил музыку «Стоунз» после того, как неожиданно проникся открытиями «Битлз». Однажды он пришел на студию с детской гитаркой укелеле — одной из тех, что продают в игрушечных магазинах. «Роллинги» скептически заметили, что Брайан не сможет даже настроить ее. Но он в течение часа не просто заиграл на ней, а начал выводить целые мелодии. (Послушайте “Cool Calm & Collected”.)

Брайан жил и дышал музыкой, у него был острый ум и отчетливые политические взгляды. Как и в случае с другими его убеждениями, присущая ему порой характерная упрямость могла обернуться для его друзей долгими спорами по тому или иному поводу. Его пугала цензура, он сочувствовал гомосексуалам и другим социальным меньшинствам, а также населению Нигерии, в то время погрязшему в гражданской войне, что вылилось в нашествие на близлежащие страны миллионов беженцев из этой страны — все это словно налагало на него огромное чувство вины за его декадентский стиль жизни. Теперь его круг общения составляла новая лондонская элита, но это окружение было таким же эфемерным, как дым от «травы», которой они все тогда очень увлекались.

Однажды летним днем, когда на очередной веселой вечеринке уже зажглись палочки с благовониями, Линда появилась на пороге квартиры Брайана на Кортфилд-роуд. Некоторые свидетели (например, Мэриэнн Фейтфулл) утверждают, будто Брайан отреагировал на ее появление тем, что не только не впустил Линду внутрь, оставив ждать на улице, но и начал смеяться и издеваться над ней, выйдя на балкон с подвыпившими гостями. Однако на самом деле Брайан препроводил Линду и Джулиана в спальню и прикрыл за собой дверь. Чуть позже Линда ушла, а он остался на лестнице и проплакал целых два часа. Он скучал по Линде, думал о ней и все время говорил о том, как это приятно — держать на руках собственного сына.

Брайан, сам того не ведая, оставил глубокий след в душе своего сына. Джулиан спустя годы вспоминал: «Я помню папу, когда я был еще очень маленьким. Тогда я испугался и заплакал, и папа взял меня на руки. Я навсегда запомню его лицо, когда он крепко прижал меня к себе. Иногда, когда мне плохо, я закрываю глаза и снова переживаю тот момент. Это помогает мне в трудных ситуациях». Брайан вернулся тогда к гостям весьма понурый, но кто-то из них счел потом нужным раздуть этот трогательный и очень личный случай до отвратительного недоразумения.

В продолжение развития негативного образа «Роллингов» в глазах публики было заявлено, что они начинают работу над первым из пяти своих фильмов, как заявил еще в канун Нового Года Аллен Кляйн. “Only Lovers Left Alive” («В живых остаются только любовники») — так он назывался, и эта лента обещала стать контрастом легковесным кинофарсам от «Битлз». Сценарий был написан по одноименному роману Дэйва Уоллиса, и в нем рассказывалось о том, как Англию после ядерной атаки захватили тинейджеры. Обозначая фундаментальную разницу между собой и «Битлами», Мик Джаггер так сказал в интервью “Melody Maker”: «Я, например, не могу представить себе Ринго отрицательным персонажем в киноленте с пистолетом в руках, который хочет кого-нибудь убить. Но я не думаю, что вы посчитаете особенно странным, если бы это сделал на экране Брайан».

Это был просто душераздирающий «комплимент» Брайану. В конце концов мир так и не увидел его в столь ужасающем обличье — фильм не был снят. Вместо этого Брайан вместе с Анитой и Кристофером Гиббсом отправился в Марокко, чтобы развеяться после нелегкого визита к нему Линды. Внутри него все разрывалось на части, и он надеялся, что эти каникулы послужат ему только на пользу.

Марокко в 30-40-е года прошлого века была для американских литераторов тем же, чем был для них Париж за десятилетие до этого. В Танжере — центре обитания талантливых артистов-экспатриантов, жил известный писатель — идеолог хиппи Уильям Берроуз. В 60-е годы Марокко была самой близкой восточной страной, которую можно было посетить западному человеку, так как Турция еще не была тогда такой открытой. Американцы и европейцы потоком хлынули туда, привлекаемые такими распутными развлечениями, как «киф» и мужская проституция.

Зловещая, испорченная, но вместе с тем невероятно манящая страна, Марокко производила на Брайана глубочайший эффект. Он боготворил все, что было связано с Марокко: шум базара Гранд-Скко, запруженные людьми узкие улочки, где он мог купить себе роскошный кафтан, джеллаб (свободный халат с капюшоном), экзотическую подушку или красивый гобелен, которым можно было бы достойно украсить — на зависть всем друзьям — свою лондонскую галерею на Кортфилд-роуд, не говоря уже о наркотиках — гашиш, который нужно любовно потягивать через водяную трубку-хуку, или безымянные смеси в таинственных горшочках. Даже дневной свет здесь был особым, когда яркое летнее палящее солнце отражалось в глади девственно-белых песков. Брайану нравилась и простецкая чувственность трапезы без столовых приборов, когда нужно было брать пищу пальцами. В Марокко он как бы стряхивал с себя груз цивилизации со всеми ее проблемами и треволнениями.

Марокко — о, это была страна, словно созданная для Брайана! Ее жизненный уклад, как духовный, так и светский, был абсолютно неотделим от музыки. Ни одно из тех развлечений, что предлагались в древних стенах из красного песчаника города Марракеш, не привлекало его больше, чем уличные музыканты, которые, сидя на голой земле, играли тысячелетние берберские мелодии на своих дудках, или выбивали неистовые африканские ритмы на барабанах, создавая неповторимый саундтрек к повседневной жизни города.

Кристофер Гиббс, Брайан и Анита решили вместе отправиться в Танжер. Они выбрали себе пристанище в отеле «Minza» в огромном номере с окнами, выходившими на море. Уже спустя 10 минут после того, как трио расположилось здесь, Анита и Брайан начали громко ругаться. Брайан поднял руку на Аниту и промахнулся, сильно ударившись о железную решетку окна; он сломал себе запястье. Кристофер и Анита положили его в больницу, где он оставался несколько дней. Тем временем Анита и Кристофер исследовали город, и однажды подошли к одному таинственно выглядевшему мужчине, стоявшему неподалеку от цветочного базара. Он держал в руках белую китайскую вазу и маленький кожаный мешочек. Он приблизился к ним, представился Ахмедом и прошептал: «Не хотите ли закурить?» Анита и Кристофер последовали за ним, в то время как он пошел по базару с такой скоростью, что они чуть не свернули себе шеи. Наконец Ахмед привел их к каменной лестнице в пустой магазин перед отелем, где вручил им свой мешочек с гашишем и берберскими украшениями. Здесь Кристофер и Анита изрядно накурились.

Как только руку Брайана загипсовали, они повели его к Ахмеду. Брайан все время повторял: «Возьмите что-нибудь из его добра к нам в Лондон». У Ахмеда был килограмм гашиша в двух полых медных подсвечниках. Брайан заплатил за наркотики, но попросил Кристофера, чтобы он рискнул провести их: «Дружище, у тебя же антикварный магазин. Никаких проблем не будет; они подумают, что это — для твоего магазина». (Подсвечники перешли границу благополучно, и трио спустя некоторое время с превеликими церемониями стало наслаждаться на квартире у Брайана их содержимым.)

По вечерам в Танжере Брайан, Кристофер и Анита приходили в Медину пропустить чашечку-другую мятного чая, покурить хорошего «кифа» и перебрать кучу красивых вещей — здесь они незло спорили, кто из них купит то-то или то-то. Они радовались, обнаружив какую-нибудь ткань, которая еще со времен войны лежала в пыльных углах или, например, необычную вышивку, которую содеяли в свое время евреи из Тетуана. По ночам в отеле они ели кебаб и кускус и, потягивая пахучий табак, наслаждались танцами живота берберок, с ног до головы увешанных серебряными украшениями.

Брайан провел в Марокко много времени, слушая тамошних музыкантов. Это было очень интересно — ходить-бродить без определенной цели по многолюдному африканскому городу. Он заговаривал с музыкантами, и его радовала открытость и непритязательность этих «уличных» контактов. Брайан был одним из тех, кого ничто не могло отвлечь, когда он старался понять, как играть на новом инструменте. Музыка — какой бы она не была — всегда испускала тот зов, на который Брайан немедленно откликался. Если где-то на базаре звучала флейта или кто-то бил в барабан, он немедленно отвечал всем сердцем на эти звуки. Если он замечал редкий инструмент в магазине старья, то всегда пробовал его в действии. И если это у него получалось — тогда он полностью забывал обо всем на свете. Он был настоящим музыкантом, полностью настроенным на творчество.

В Марокко Брайан познакомился с Брайоном Гайсином, посвятившим всю свою жизнь музыке деревни Джаджука. Тот поселился в Марокко только для того, чтобы слушать эту музыку. Однажды один из местных поселенцев привел его в Джаджуку. Для Брайана встреча с Гайсином была настоящим знаком судьбы — Брайан впервые узнал о мастерах-музыкантах Джаджуки именно от него. Деревня Джаджука располагалась у подножья гор Риф, и ее музыка была рождена задолго до принятия страной ислама. Гайсин, который был так очарован ею, что не встречал без нее ни единого заката, запросто передал свою страсть чувствительному Брайану, который вскоре чуть ли не на коленях начал умолять его взять его туда с собой. Брайан был просто вне себя от нетерпения — но понадобилось еще два года, чтобы он, наконец, осуществил свою заветную мечту попасть в Джаджуку.

Поклонники, с нетерпением ожидавшие новых концертов своих любимцев, прочитали в прессе о том, что «Брайан Джонс не сможет работать 2 месяца» — из-за своего сломанного запястья. Это звучало так, как если бы группа взяла на его место другого гитариста, хотя Олдэм поступил благоразумно, не заменив Брайана; это была бы самая последняя новость, которую Брайан смог бы вынести.

Путешественники вернулись в Лондон, и жизнь снова покатилась со стремительностью американских горок. Вокруг Брайана образовался избранный круг приятелей. Он часто позволял им что-нибудь стянуть из своей квартиры, только чтобы они поддержали его компанию. Его использовали многие люди, которые взамен ничего не давали ему — в эмоциональном или интеллектуальном плане. Когда эти «друзья» уходили домой после хорошего вечера с Брайаном Джонсом, он оставался совсем один, и тогда чувствовал себя совершенно опустошенным, зная при этом, что то же самое повторится и на следующий день. У Брайана просто не хватало самодисциплины для того, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда. Брайан настолько боялся того, что его не будут любить, что тратил на это любые деньги.

Когда «Стоунз» отправились в свое 5-е американско-канадское турне, он уже присутствовал на сцене как обычно — с перевязанной рукой, и это можно увидеть во время исполнения “Paint It Black” на шоу Эда Салливана. Впрочем, повязку на его левом запястье в записи почти невозможно разглядеть. Турне началось в “Manning Bowl”, Линн, Массачусетс, с истерикой зрителей под проливным дождем. 85 полицейских сдерживали натиск 15 тысяч фанов до того самого момента, как прозвучала первая нота “Satisfaction”. Фаны прорвали кордон охраны, и тогда в действие был пущен слезоточивый газ, но и он не смог сдержать толпу из-за поднявшегося сильного ветра. В то время как группа попробовала было уехать, взбешенная толпа окружила автомобили и наносила удары по стеклам кабин. Одна из девочек, в отчаянии прицепившаяся за бампер машины Брайана, была так возбуждена, выкрикивая его имя и стараясь прикоснуться к своему идолу хотя бы на мгновение, что даже не заметила, как лишилась двух пальцев.

Турне было очень подробно освещено в прессе. Журнал “Town And Country” вышел с «Роллингами» на обложке. Прием для представителей прессы прошел на роскошной яхте Кляйна «Морская пантера» из арсенала дивизии СС. Брайан ошеломил принимающих все за чистую монету репортеров своим значком с надписью: «Секс — он здесь, чтобы остаться». Но перед тем, как турне было окончено на Гавайях, Брайан оскандалился. Его обвинили в том, что он хотел украсть американский флаг, без малейшего трепета проволочив его по полу Мемориального военного холла в Сиракузах. Брайан сказал, что хотел просто взять его в качестве сувенира, и вполне возможно, что ему удалось бы привезти его к себе на Кортфилд-роуд. Работник музея, заметивший, как Брайан тащил флаг за собой, увидел в этом свой звездный час и не преминул поставить распустившуюся рок-звезду на место. Да, тогдашние американские политики были мягки и непостоянны как никогда — но это был не самый умный поступок, который можно было ожидать от Брайана.

Брайан курил много «травы». Все «Роллинги» делали это, и на время их жизнь расцветала новыми красками, но язвительность никуда не исчезала. Ко всему этому жизнь Брайана с Анитой напоминала собой опасный аттракцион. В их отношениях не было абсолютно никакой стабильности. Ронни Мани наблюдала за ними в течение долгого времени, и ей казалось, что такая жизнь просто невыносима. Однажды Анита, встретив Брайана и Ронни в клубе, грубо обозвала ее, в ответ на что Брайан немедленно ударил свою любовницу. Все были шокированы произошедшим — это был непростительный поступок и, возможно, выход его затаенной ярости по поводу того, что Анита имела привычку публично диктовать ему, с кем разговаривать и что делать. В своих предыдущих романах Брайан никогда так сильно не зависел от женской воли.

К осени «Битлз» изрядно огорчили своих поклонников заявлением о том, что прекращают концертные выступления и будут собираться лишь для того, чтобы записывать альбомы. «Роллинги» между тем продолжали беспечно катиться по жизни, а Брайан по-прежнему вел опасный флирт с депрессией. Когда группа приехала в Бристоль, он был абсолютно не в состоянии собраться для шоу, на которое пришли его родители. Брайан предстал перед ними совсем другим, нежели в детстве; кажется, его искрящееся настроение совсем испарилось. Он был очень несчастлив. Брайан не особенно дружелюбно побеседовал с отцом и матерью после концерта, но потом перезвонил им и извинился. Он сказал, что был таким неприветливым из-за Аниты.

Во время американского турне летом 1966-го Брайан снова попал в больницу. Люди, работавшие на группу и ездившие вместе с ними на гастроли, давали Брайану (или всякому, кто этого желал) всевозможные наркотики, которые были у них в наличии. Брайан принимал все подряд, пока не оказался на больничной койке. В прессе было сказано, что у него пневмония. Но на самом деле отчаянию Брайана, вылившемуся в такой наркотический загул, больше всего способствовало напряжение внутри группы. И он чувствовал себя еще хуже, когда «Роллинги» продолжили турне, поехали в Голливуд и начали записывать там альбом на студии «RCA» без него.

Именно тогда что-то сломалось внутри Брайана Джонса, и это «что-то» уже никак нельзя было починить. Музыка была самой большой любовью Брайана, и он выражал эту любовь в песнях «Роллинг Стоунз». Теперь же музыка, которую они создавали, перестала что-либо значить для него. Брайан изолировал себя от группы, играя как придется, без былой страсти, и это в итоге подточило его силы и талант. Он желал бы вернуть ту активность, тот прилив энергии, которые ощущал в былые дни — но не мог. Сменить роль лидера на должность всего-навсего «украшателя» музыки, пусть и блестящего — это был невероятный вызов для его самооценки. Потеря статуса была для него слишком ощутимой.

Казалось, что по-другому и не возможно. В то время было очень мало сольных рок-звезд; почти все они были в группах. Хотя идеи Брайана и были глубокими и инновационными, он знал, что уже не может сочинять музыку, которая могла бы соперничать с композициями Джаггера-Ричардса. Но все-таки: действительно ли он так хотел состязаться с ними, или же он желал вернуться к блюзу? Брайан выбрал путь наименьшего сопротивления.

В сентябре «Стоунз» окончательно распоясались. Реклама их последнего сингла “Have You Seen Your Mother, Baby, Standing In the Shadow?” полностью затмила саму музыку. Они решили переодеться в женские одежды и с помощью режиссера Питера Уайтхеда заснять эту фотосессию на кинопленку в Нью-Йорке, в переулке 3-й Авеню. Первый раз в своей взрослой жизни Брайан выглядел неуверенным в том, что делать с черными женскими колготками, так неподходящими к его толстой кофте без воротника. Перевоплощение в женщину у него получилось — но сослужило ему плохую службу: уже после его смерти выйдут воспоминания людей, утверждавших, будто Брайан был бисексуалом.

Впервые в своей истории «Стоунз» взяли к себе в штат на работу человека, ставшего для них и другом, и нянькой — это был первоклассный специалист по связям с общественностью по имени Лес Перрин. Он занимался этим бизнесом много лет и был уважаем в своей среде. Для группы приглашение его было важным шагом. Лес никогда не подписывал контракта со «Стоунз»; соглашение было в том, что если группа будет недовольна его услугами, то она сможет выгнать его в любой момент. Также, если он захотел бы расстаться с ними, то он свободно сделал бы это. Но неважно, болела ли за него нация или нет, Брайан окончательно потерял почву под ногами и все глубже скатывался в омут депрессии, хотя он и боролся с ней как только мог. Это была борьба, в которой особенно старалась помочь ему жена Леса Джэни. Одна из причин падения Брайана состояла в его глубоко укоренившемся чувстве неуверенности в себе. Соперничество внутри «Стоунз» имело под собой не только музыкальные причины. Брайан, Мик и Кит были вечно озабочены вопросом о том, чья подружка лучше. В результате этого Кит, которого редко можно было увидеть в женской компании, оставался без определенной спутницы, с которой бы он публично ассоциировался, а если таковые и были, то они состояли явно не в той же лиге, что Анита и Мэриэнн Фейтфулл — новая девушка Мика, дочь баронессы и воспитанница закрытого женского пансиона. Все возрастающий интерес Мика к Мэриэнн означал, что трое — это уже толпа, как поется в песне “Get Off My Cloud”. Оставленный в тени, Кит обратился к Брайану.

Нужда Брайана в друге внутри группы, к сожалению, лишила его возможности трезво оценивать поступки Кита в рамках возобновления их хороших отношений со времен Эдит-гроув. Брайан совершил ошибку, посчитав, что Кит теперь находится в его лагере, и это безмерно радовало его. Это ярко характеризует тогдашний дефицит у Брайана позитивных эмоций от общения со «Стоунз» в том плане, что его сверхподозрительная натура немедленно не распознала в Ричардсе потенциального неприятеля в так называемом «женском вопросе». Кит сразу же откликнулся на предложение Брайана разделить с ним и Анитой его роскошную квартиру. В отношениях этой триады что-то теперь было нездоровым, неестественным. Постепенно они начали ссориться, и во время таких ссор здравый смысл из их отношений полностью улетучивался. Ведомый Анитой, Брайан был очень чувствителен к подшучиваниям — особенно если в данный момент он находился «под кайфом». Но со всей своей неосмотрительностью он поддался на одну из очередных безумных Анитиных «придумок».

Брайана и Аниту постоянно приглашали попозировать для глянцевых журналов. Будучи красивой и к тому же знаменитой парой, они могли бы просто разодеться в пух и прах и обниматься в самых чувственных позах для глянцевых журналов. Западногерманский журнал «Штерн» очень желал заполучить фотогеничного Брайана для обложки своего ноябрьского номера, но когда редакция получила фотографию, то была более чем поражена. На ней Брайан в нацистской форме с отвратительно гордым взглядом давил голую куклу каблуком своего сапога, в то время как Анита сочувственно расположилась у его ног.

Журнал немедленно отверг этот снимок — но, к сожалению, он немедленно вызвал невероятный фурор. Пресса снова сомкнула когти над Брайаном и теперь жаждала крови. Фотография появилась во множестве национальных газет. Сомнительно, что Брайан отчетливо отдавал себе отчет в том, что он наделал, пока, наконец, не протрезвел окончательно. В попытках объяснить перед массами этот свой шаг он только вяло оправдывался: «Это — реалистические картины. Все это — обычная бессмыслица». Очень сомнительное извинение, показавшее его недальновидность и неразборчивость. Брайан определенно не симпатизировал нацистам и позднее весьма сожалел о том, что сделал такой снимок. Спустя годы Анита со злорадством вспоминала: «Это было просто отвратительно! Но какого черта — он прекрасно выглядел в униформе СС!»

Со шквалом критики, обрушившейся на него, Брайан все ощутимей стал испытывать подозрения в истинных мотивах многих поступков Кита по отношению к нему. И без того уже достаточно морально неустойчивый, он теперь все больше принимал ЛСД, который усиливал его неуверенность, и тогда ему все сильнее начинало казаться, что прямо за его спиной против него задумываются самые гнусные дела. Из-за этих страхов его характер, и так вспыльчивый, только ухудшился. Он сам очень стыдился вспышек ярости, в которую он временами впадал, и воспоминания о прошедших бурях на следующий день только усиливали его чувство вины.

Чтобы хоть как-то пресекать эти приступы, он начал принимать еще больше «кислоты». Вообще, ее действие крайне непредсказуемо. При «хорошем трипе» Брайан видел мир словно сквозь прекрасный и блестящий, переливающийся всеми цветами радуги кристалл. Тогда он расслаблялся, кайфовал и дурачился, безобидно усмехаясь. Но «плохой трип» заставлял его бегать из угла в угол в непонятном страхе и съеживаться где-нибудь в углу, пока этот страх не наполнял все его естество до самых краев. Тогда ему чудились монстры, выползающие из стен и приближающиеся к нему. Но, несмотря на все ужасы «плохого трипа», он продолжал — когда жизнь прижимала его к стенке — в очередной раз отправляться в поисках галлюциногенной глухоты и слепоты, которые даровал ему «хороший трип».

Брайан был убежден в том, что «кислота» дает ему возможность сочинять лучшую музыку. Это было вполне справедливо, если он испытывал последствия «хорошего трипа». «Плохие трипы» же много раз способствовали тому, что Брайан просто не приходил в студию. Конечно, не приходя на сейшены, Брайан понимал, что это дает дополнительные причины остальным участникам группы для того, чтобы открывать очередной огонь упреков и насмешек в его сторону, что усиливало его депрессию. Брайану мало-помалу начало казаться, что куда бы он не повернулся — его везде преследует только неудача. Однако когда он, наконец, приходил в студию, то обнаруживал, что в его отсутствие в творчестве группы повеяли ветра перемен, и они дули явно не в его паруса.

Примерно в этот период Брайан начал усиленно экспериментировать с одеждой — возможно, в стремлении компенсировать свою неуверенность. Он стал первым, кто привнес гламур в недра «Стоунз» своими разноцветными сюртуками, фетровыми шляпами и берберскими украшениями. Поп-тусовка последовала его примеру безоговорочно. Воплотив в себе безответственный и опасный блеск своей эпохи, он подтолкнул ее на грань андрогинного, представив на суд лондонской моды кружева и халаты, развевающиеся шарфы и широкополые шляпы, ранее бывшие достопримечательностью разве что конкурсов на лучший женский головной убор, ежегодно проводимых во время скачек в британском Эскоте. Женские пиджаки, шелковые рубашки и меховые жилеты, не говоря уже о ярко-полосатых, как ярмарочная конфета, блейзерах, разноцветных продолговатых очках, за которыми он скрывал от окружающих свой печальный взгляд, неизменно притягивали к его экзотической фигуре любопытные взгляды и вспышки фотокамер. К вящей радости владельцев бутиков, его демарши спровоцировали в 1966-м массовые рейды молодежи по магазинам в поисках яркой одежды, когда начался всеобщий взрыв интереса к психоделическим цветам и тканям.

Красивые ткани виднелись в каждом выдвижном ящике, в каждом серванте квартиры Брайана на Кортфилд-роуд. Брайан выбирал свой ежедневный костюм так, как художник создает коллаж. Он был первой рок-звездой, который стал обвивать свои колени и шею шарфами. Он украшал себя колье и браслетами, антикварными брошами, кусочками старинных тканей — парчи и шелка. Они связывали его с другими временами и иными местами планеты. Брайан превратил стиль своей одежды в захватывающее личное послание. Да — одежда для Брайана, как, скажем, и для многих женщин, была (после музыки) его самым сильным средством самовыражения. Все в ней служило для эффекта красоты. Брайан доказал, что и мужчина может одевать невероятную, почти женскую одежду и при этом все равно выглядеть привлекательным и мужественным. Он размыл границы между мужским и женским. И этому андрогинному вызову последовали не только поп-звезды, но и обычная публика, покупавшая пластинки, а также хиппи.

Возвращения с сессий домой с Китом абсолютно не умиротворяли Брайана, так как он начал все более подозревать, что у двоих его компаньонов по квартире наклевывается нечто похожее на роман. Эти постоянные подозрения Брайана, правда, ненадолго отступили на второй план, когда Аниту пригласили сыграть главную роль в новом фильме немецкого режиссера Фолькера Шлендорфа под названием “Mord Und Totschlag” (в переводе с немецкого — «Простое убийство, или же умышленное убийство без отягчающих обстоятельств»). 27-летний Фолькер выиграл в прошлом году награду критиков в Каннах. Когда Фолькер проводил кастинг на главную роль, немецкий фотограф Вернер Бокельберг предложил ему взять Аниту, описав ее Шлендорфу как «невероятную девушку, которую он фотографировал на Цугшпице — самой высокой горе в Германии». В то время у нее была квартира в Париже, и Фолькер поехал туда, чтобы снимать пробы. Они прошли неудачно, но Шлендорф от своей затеи не отказался. Более того — он решил поручить написание музыки к своему фильму Брайану. Фолькер предоставил ему в свободное пользование свою мюнхенскую квартиру на Тенгштрассе, 48. Уже когда монтаж картины был закончен, Брайан прилетел из Лондона в Мюнхен, где как заправский кино-композитор обсудил с Фолькером то, какой фрагмент музыки подойдет для той или иной сцены фильма.

Готовый с радостью погрузиться в новое дело, Брайан плотно занялся им с самого начала. Идеи переполняли его. Сначала он написал главную тему в духе фолк-музыки — нечто вроде танцевального ритма, которая бы иллюстрировала поездку по сельской местности перед тем, как она переходит в прихотливую пьесу с участием фортепиано. Брайану предоставились бесконечно большие возможности реализовать свой талант. Брайан прибегнул к услугам гитариста Джимми Пейджа и пианиста Ники Хопкинса, а также Кенни Джонса (ударные) и Питера Гозлинга (вокал) из группы “Moon’s Train”, которую продюсировал тогда Билл Уаймен. Сам Брайан сыграл на ситаре, органе, цимбалах, губной гармонике, автохарпе, блокфлейте, банджо, казу и саксофоне. По завершении Брайаном работы над исходным материалом для саундтрека Фолькер был более чем доволен — даже не потому, что эта музыка была особенной, а потому что она была спонтанной, немного сыроватой. Только Брайан мог сочинить такое. Но его радость смешивалась с болью. Когда Брайан вернулся в студию “Olympic”, чтобы записать свою музыку, былые невзгоды снова дали о себе знать: он попросил помочь ему в работе над саундтреком звукорежиссера «Стоунз» Глина Джонза, который недолюбливал Брайана. Но ему пришлось затаить в себе неприязнь к Глину и начать работу, результатов которой он сам ждал в большом нетерпении.

18 декабря Брайан потерял в автокатастрофе хорошего друга. Тара Брауни, наследник фамилии Гиннессов, скончался, когда его спортивный автомобиль, голубой “Lotus Elan” с тонированными стеклами, столкнулся с фургоном. В машине с Тарой была его подруга, фотомодель Сьюки Потье (ее полное имя — Мелани Сьюзан Потье. Природа ее истинных отношений с покойным туманна, так как Тара был женат). Брауни умер сразу же, но Сьюки выжила. Брайан немедленно вылетел в Ирландию на его похороны. Сьюки была просто безутешна, пока не приехал Брайан, который подставил ей свое плечо, на которое она могла бы опереться. По словам Сьюки, он заставил ее снова почувствовать себя женщиной. На какой-то промежуток времени после гибели Тары она стала зависима от Брайана в повседневной жизни. Вскоре у них наладились определенные отношения, но официальной подругой Брайана еще была Анита, и, несмотря на три поездки в Мюнхен в перерывах между записью песни “Let’s Spend the Night Together” в студии “Olympic” (тогда с группой впервые начал работать звукорежиссер Джордж Чкьянц, оставивший впоследствии множество интересных воспоминаний о Брайане и группе в целом), волнение по поводу того, что Анита оставит его, не покидало Брайана ни днем, ни ночью.

К концу 1966-го Брайан был определенно убежден, что между Китом и Анитой что-то есть. Волны взаимного влечения, пробегавшие между ними, пошатнули и без того слабое физическое и духовное самочувствие Брайана. Теперь он был готов к самому худшему.

Добавить комментарий