Глава 3: 1962 год

1962-й был годом, когда хит Чабби Чеккера «Let’s Twist Again» спровоцировал настоящее танцевальное сумасшествие, когда Боб Дилан получил свою первую рецензию в «Нью-Йорк Таймс», и когда умерла Мэрилин Монро. Лондон, нерв и центр музыкальной культуры Британии, был городом, словно созданным для Брайана. Дом Корнеров был хорош для того, чтобы ночевать там в выходные, однако Брайану необходимо было иметь собственное жилье. Он, наконец, пришел к мысли, что ему стоит найти здесь работу.

За 250 км от него родители по-прежнему хотели образумить Брайана. С тяжелым сердцем приняв его решение покинуть отчий дом и навсегда переехать в Лондон, Льюис и Луиза не были готовы к тому, что их сын начнет просто шататься по столице без дела. После того, как они попросили бывшего классного руководителя Брайана, доктора Белла, помочь ему, Льюис отправился в Лондон с несколькими мыслями по поводу возможной карьеры сына, чтобы переубедить своего непутевого отпрыска. Так и не найдя работы и видя нетерпение отца, Брайан поддался его давлению и согласился попробовать поступить в Лондонский колледж прикладной оптики. Если бы он продержался там хотя бы немного дольше — а он вполне был в состоянии это сделать — то у него появилась бы отличная возможность попасть на ТВ, в средства массовой коммуникации и т.д. У Брайана были отличные природные способности, однако для него учеба там означала полное одиночество по интересам.
За 250 км от него родители по-прежнему хотели образумить Брайана. С тяжелым сердцем приняв его решение покинуть отчий дом и навсегда переехать в Лондон, Льюис и Луиза не были готовы к тому, что их сын начнет просто шататься по столице без дела. После того, как они попросили бывшего классного руководителя Брайана, доктора Белла, помочь ему, Льюис отправился в Лондон с несколькими мыслями по поводу возможной карьеры сына, чтобы переубедить своего непутевого отпрыска. Так и не найдя работы и видя нетерпение отца, Брайан поддался его давлению и согласился попробовать поступить в Лондонский колледж прикладной оптики. Если бы он продержался там хотя бы немного дольше — а он вполне был в состоянии это сделать — то у него появилась бы отличная возможность попасть на ТВ, в средства массовой коммуникации и т.д. У Брайана были отличные природные способности, однако для него учеба там означала полное одиночество по интересам.

Теперь Брайан ловчил, чтобы попасть на квартиру не к хозяину-мужчине, а к женщине. Женщин всегда можно было уговорить о продлении кредита. В противном случае, если какая-нибудь из хозяек пыталась пресечь его намерения, он немедленно исчезал ночью, оставляя за собой неуплаченную ренту. Теперь его главной целью было зафиксировать руку на музыкальном пульсе времени. Он вернулся к тому, чем занимался, когда уехал путешествовать еще зеленым тинейджером на Континент — организовывал небольшие собственные концерты в близлежащих пивных. Вечер за вечером — и, возвращаясь к себе на квартиру далеко за полночь, у него получалось играть на гитаре все лучше и лучше. Он попробовал было рассказать своим родителям в письмах о планах создать собственную группу, порой преувеличивая то, сколько он заработал, чтобы они перестали волноваться за него. Однако это их не утешало: они были огорчены тем, что Брайан бросил колледж.

Брайан ходил на разведку в местные пабы и клубы, играя с тамошними группами и выбирая себе потенциальных музыкальных партнеров. Теперь он точно знал, чего хочет. Местом одного из его регулярных набегов был Гилдфорд, где он сидел в баре отеля “Wooden Bridge” и играл с сомнительными группами “Rhode Island Red” и “Roosters” (гитаристом последней был тогда бледный и тихий стриженый юноша по имени Эрик Клэптон). Тогда-то Брайан и нашел того, кто был ему нужен. Этим человеком был выпускник кафедры английского языка Оксфорда по имени Пол Понд, который возглавлял блюзовую группу “Thunder Odin’s Big Secret”. Пол Понд позднее сменил свое имя на Пол Джонс и стал лидер-певцом у Манфреда Мэнна. Они вместе отлично спелись и сыгрались. Порой они говорили на квартире у Брайана о своих взаимных планах и надеждах далеко за полночь.

Это было начало 1962-го. Традиционный джаз по-прежнему доминировал на музыкальной сцене, но нашествие британского блюза было еще впереди. В воздухе витало настроение того, что времена изменятся, но это не всем было по нраву. Крис Барбер возглавлял один из самых успешных диксилендовых джаз-бэндов в Британии, и после того, как он услышал в Чикаго Мадди Уотерса, то ввел блюзовый сегмент в свой репертуар, пригласив Алексиса Корнера и Сирила Дэвиса играть «электрический» ритм-энд-блюз со своим вокалистом Оттили Паттерсоном. Эти выступления снискали популярность, особенно в клубе “Marquee” на Оксфорд-стрит, который Крис Барбер открыл вместе с Харольдом Педлентоном, и который был штаб-квартирой Национальной джазовой федерации.

Но в начале все было не так просто. Когда Алексис и Сирил отделились от Криса Барбера, чтобы создать “Blues Incorporated”, первую белую блюзовую группу — им пришлось прослушать великое множество юных музыкантов. Первый состав “Blues Inc.” состоял из самого Алексиса (он играл на гитаре с электрическим звукоснимателем сидя, одетый в девственно-белую рубашку с галстуком), Сирила Дэвиса — 2-х метрового вышибалы из Южного Харроу, который прекрасно играл на «харпе» — маленькой блюзовой губной гармонике, а также Дика Хекстолла-Смита на саксофоне, Джека Брюса на контрабасе и меланхоличного парня по имени Чарли Уоттс — на ударных.

Алексис Корнер увлекся блюзом еще в детстве. Его семья жила сначала в Париже, где он стал брать уроки игры на фортепиано в 5-летнем возрасте, но эти занятия ему не нравились, так как учителя его, кажется, все время старались польстить в его успехах отцу Алексиса: «Если ваш сын будет прилежно заниматься, то может достигнуть успехов. Больших успехов!» Летом 1940-го Корнеры переехали в Лондон, когда Алексису исполнилось 12 лет. Он сдружился с местными мальчишками, главным развлечением которых было бегать на уличный рынок в Шефердс-Буш и воровать там пластинки на 78 оборотов. На одной из пластинок, которую украл Алексис, был записан блюз Джимми Янси. С тех пор он мечтал играть только блюз и буги-вуги.

Отец, как и положено, возражал. В первую мировую войну он был кавалерийским офицером в австрийской армии. В 1917-м он возглавил делегацию на линии фронта, повел за собой своих солдат и сдался русским войскам. Он просто решил, что Октябрьская революция в России — это хорошо, а Германская империя — это плохо; он терпеть не мог ни императора Франца-Иосифа, ни кайзера — и перешел на политически более жизнеспособную, как ему тогда казалось, сторону. Во время войны он каким-то образом смог переправить свою первую жену с детьми в Россию, став там инженером-геологом. Алексис любил вспоминать позднее, как его отец рассказывал ему занимательные истории о своих геологических экспедициях на Кавказ, связанные с поиском нефтяных месторождений, но так и не понял, откуда его отец нашел время и силы стать экспертом в этой области.

Старший Корнер появился в Лондоне в 1922-м, у него по-прежнему было австрийское подданство, но он был прикреплен к загадочной советской «земледельческой миссии» (если верить биографам). Он женился на матери Алексиса в 1927-м, и Алексис родился в Париже год спустя, потому что для будущего дипломата, коим отец видел своего сына, он считал идеальным местом рождения и развития именно Континент. Отец Алексиса мечтал, что его сын обязательно станет блестящим дипломатом и вдобавок прекрасным пианистом — таким, что все вокруг будут говорить ему: «О Боже, вы должны были стать профессиональным пианистом!» А потом Алексис услышал Янси и заболел блюзом навсегда.

Отец, бывало, приходил домой, чтобы проконтролировать, как прилежно Алексис выполняет уроки, и слышал, как его сын вовсю наяривает ритмы Альберта Эванса. Тогда он с грохотом захлопывал перед Алексисом крышку инструмента. Вскоре Алексиса отправили учиться в закрытый пансион. И там он продолжал играть блюз. Когда его забрали на военную службу в Германию в 1947 году, Алексис начал выступать с местными танцевальными оркестрами, ему за это еще и приплачивали. После демобилизации он вернулся в Лондон и примкнул к джаз-бэнду тромбониста Криса Барбера, став там, как он сам называл себя, полупрофессиональным музыкантом. Бэнд Барбера играл джаз, но Алексис выступал в его рамках внутри блюзового квинтета, который играл по получасу в перерыве между джазовыми номерами.

Алексис недолго продолжил играть с Барбером, а потом сменил несколько самых невероятных мест работы в маленьких пластиночных компаниях, пока не присоединился к Кену Кольеру — лидеру оркестра традиционного джаза. Кен тогда только что вернулся из рабочей поездки по Новому Орлеану и попросил Корнера сформировать скиффл-группу, которая работала бы внутри основного оркестра. Это была более блюзово-фолковая группа, чем что-либо еще, но промоутеры настаивали, чтобы они называли себя скиффл-группой, так как ее создание пришлось на бум «домашних» групп в Англии. В конце концов он эту группу покинул, неудовлетворенный ее музыкой, и в 1953-м сдружился с Сирилом Дэвисом, с которым начал играть дуэтом в клубах Лондона, привлекая к своим концертам таких талантливых молодых исполнителей, как Джон Болдри и Дэйви Грэм.

Алексис все время носился с идеей создать собственный клуб — так, как это сделал Кен Кольер. Волна ритм-энд-блюза обретала силу невероятно быстро, и стало просто очевидно, что данный шаг необходим для того, чтобы оградить эту музыку и музыкантов от пренебрежения и предрассудков, которые сопутствовали всем без исключения последователям чикагского блюза в Британии. Поп-промоутеры не приближались к исполнителям ритм-энд-блюза и на пушечный выстрел. Казалось, все вокруг словно сговорились, чтобы пресечь на корню это движение. Устав, наконец, от постоянных сражений с коллегами, Алексис объявил об открытии нового блюзового клуба, который расположился в западном лондонском пригороде Илинг. Сам клуб был крошечной комнаткой под чайной-булочной “ABC” через дорогу от железнодорожной станции Илинг-Бродвей. Первый сейшн состоялся на День св. Патрика — 17 марта 1962 г., и в качестве рекламы в газете “New Musical Express” было помещено крохотное объявленьице:

 

BLUES INCORPORATED АЛЕКСИСА КОРНЕРА

Самое волнующее событие года!

Клуб «G»

Станция Илинг-Бродвей

Поверните направо, перейдите зебру и спуститесь вниз

в подвал между чайной «ABC» и ювелирным магазином

Суббота, 19.30

 

 

Клуб немедленно начал притягивать аудиторию, словно гигантский магнит. В ее числе были и трое участников любительской группы из Дартфорда “Little Boy Blue & Blues Boys” Мик Джаггер, Кит Ричард и Дик Тейлор. Как только они увидели объявление Алексиса, то быстренько записали себя на магнитофон и послали ему свою пленку по почте.

В течение многих выходных Брайан и Ричард разбивали лагерь на полу в квартире Алексиса и говорили о блюзе до рассвета. И как бы тишина и спокойствие Челтнема ни казались иногда Брайану привлекательными — перед клубами, музыкой и отвязностью Лондона просто невозможно было устоять. И вот тогда, наконец, он собрал чемодан и перебрался в Лондон насовсем.

Пэт ощутила этот шаг всем своим нутром. Брайан всегда был неугомонным, но в свете драматических перемен, которые произошли в тот год, и его страстного увлечения музыкой, девушка все больше и больше стала бояться, что потеряет его навсегда. Брайан тоже не мог не ощущать этого. Он не перестал переживать за Пэт и Марка, но теперь уже слишком хорошо знал, чего хочет от жизни, и по ночам не мог заснуть, сознавая свое призвание и стараясь соизмерить его с тем, что хотели от него близкие.

Он не исчез нежданно; целые дни он еще обсуждал свои планы с Пэт, во многом ободренный тем, что она знала его достаточно хорошо, чтобы предугадать последующий ход событий. Они договорились писать друг другу письма каждый день, и Брайан пообещал, что когда сможет, то будет приезжать к ней и к Марку. Но, уехав из Челтнема на этот раз, он покинул его — как оказалось — навсегда.

***
Алексис был просто потрясен успехом своего начинания, который не только оправдал его надежды на возрождение блюза, но даже дал определенную прибыль. У “Blues Incorporated” не было постоянного вокалиста, но каждую субботу в клубе не было отбоя от молодых людей, которые хотели бы спеть с Алексисом. Спустя две недели после того, как Алексис получил ужасную пленку трио из Дартфорда, он со своим легендарным великодушием пригласил Мика Джаггера выступить в своем клубе.

В ту субботу Мик выглядел как типичный студент в льняной рубашке, галстучке-лассо и толстой шерстяной кофте на пуговицах без воротника. И хотя “Blues Inc.” уже нашли постоянного певца — Джона Болдри, после вселявшего доверие выступления Мика его взяли вокалистом второго созыва за зарплату в 1 фунт, плюс пиво. Брайан, будучи весьма доволен работой Илингского клуба, записал кассету вместе с Полом Пондом и тоже представил ее Алексису для прослушивания на предмет возможности выступления в клубе. На этот раз Корнер был так впечатлен, что немедленно предложил Брайану работу в качестве «промежуточной» группы.

7 апреля 1962 года Брайан впервые выступил в Илинге в дуэте с Полом Пондом. Он долго готовился к этому. В новом итальянском костюме и модной рубашке с петлицами на воротнике, прижимая свой новый блестящий «Гибсон» с инкрустированной шейкой грифа — деньги на него были им наполовину заработаны, наполовину украдены — он вышел на сцену и просто прижал публику к полу, сыграв с поражающей красотой классический номер Элмора Джеймса “Dust My Blues”. В ту ночь он взял себе сценическое имя Элмо Льюис — производное от имен его любимых блюзменов Элмора Джеймса (1918–1963) и Уолтера Льюиса (1893–1981) по прозвищу Фурри (Меховой). Когда он водил по грифу своего «Гибсона» металлическим слайдом, с блестящей точностью воспроизводя безжалостное, но чувственное, похожее на голос человека завывание блюза Дельты, Мик Джаггер, Кит Ричардс и Дик Тейлор вошли в зал и впервые увидели Брайана.

То впечатление, которое Брайан произвел на них, было действительно очень убедительным. Брайан был чрезвычайно оживлен теплым приемом, но одновременно почувствовал облегчение, когда его номер кончился. Когда он спустился со сцены, то три неопытных парня из Дартфорда с широко раскрытыми от удивления глазами приблизились к Брайану, глядя на него с религиозным трепетом.

В Илинге хватало талантов. Брайан мог легко присоединиться к любой группе — но он горел желанием создать свою. Он хотел быть лидером — самым сильным, центральным ее участником, самым первым. На сцене Брайан был настоящим музыкальным Мессией. Но теперь, когда он стоял перед Миком, Китом и Диком, то еще не выглядел тем, с которым можно было иметь дело. В отличие от них, живших каждый со своей мамочкой, он был по-настоящему искушен. Это стало ясно им тогда, когда они узнали, что он уже стал отцом. Заказав себе по полпинты пива, ребята с горячим интересом окружили Брайана за столиком в углу. Всю оставшуюся ночь посвятив только разговорам о блюзе, Брайан был очень обрадован тем, что нашел таких же как он, энтузиастов, и с превеликой охотой обменивался с ними мнениями, терпеливо слушая то, что Кит говорил ему о Чаке Берри, которого Брайан еще не открыл для себя. Во время разговора с ними Брайан обнаружил, что его амбиции были на порядок выше и более сфокусированы, нежели у каждого из его новых друзей.

Дуэт Элмо Льюиса и Пола Понда просуществовал всего один вечер. Однако Брайан не желал расставаться со своей мечтой. Он поместил объявление в информационный листок клуба в Сохо “Jazz News”, где приглашал кандидатов на прослушивание в его новую группу, которое он организовал в задней комнате паба “Bricklayer’s Arms” на Бервик-стрит, снятой за 5 шиллингов в час. Прогуливаясь между пустыми столами и слушая свой любимый альбом Хаулин Вулфа, он ждал.

Первым, кто пришел к нему, был Иэн Стюарт (или Стю, как его все звали), блюзовый пианист из Шотландии. Он не вызвал особой уверенности в Брайане, но все его сомнения испарились, когда Стю выдал на старых, пожелтевших от никотина клавишах джазовый шлягер “Bye Bye Blackbird”. Вторым, кто прибыл по следам Стю достаточно быстро, был гитарист по имени Джефф Брэдфорд. Помаленьку подтянулись и другие — например, певец и гитарист Брайан Найт из группы “Blues by Six”, также выступавшей в Илинге.

Брайан начал репетировать с ними, но им так и не удалось добиться ни одного выступления в клубах. Спустя день-другой к нему пришла и троица из Дартфорда, немного погодя целиком влившаяся в его группу. Правда, как гитарист чистого блюза, Брэдфорд на дух не переносил Кита. Брайан старался смягчить их жаркие дебаты, но в конце концов понял тщетность своих попыток и выгнал Брэдфорда. Брайан проводил сейшны в “Bricklayer’s Arms” по три дня в неделю. Группа еще не имела ни названия, ни ударника, ни репертуара, с которым ее могли бы пригласить выступать в клубах, но Брайан работал над всем этим.

Живя новой жизнью, Брайан уже не мог вернуться к старой. Лежа на своей бугорчатой кровати под тусклой лампой, он был особенно красноречив в своих страстных любовных письмах к Пэт: он писал ей о том, как он соскучился по ней и по Марку и как хранит ей верность. У Брайана было редкое качество заставлять людей верить именно в то, во что он хотел. Но он не учел одну важную вещь: Пэт слишком хорошо его знала — ей рассказывали о том, как он встречается в Лондоне с другими женщинами. Это беспокойство стало для нее последней каплей.

На Пасхальное воскресенье 1962-го, с единственным фунтом в кармане, Пэт, по ее же собственным словам, сделала «смелый, но по-дурацки невежественный» шаг, сев на лондонский автобус в 3 часа ночи и отправившись к своему сердечному другу с чемоданом и малышом. Она прибыла на вокзал «Виктория» в 8.30 утра без шиллинга в кармане. В конце этого путешествия, с огромным чемоданом в одной руке и коляской с голодным ребенком в другой, Пэт собралась уже пойти пешком, как вдруг ей повезло: пара «добрых самаритян» на авто подвезла ее. Так она подъехала к воротам огромного обшарпанного старого дома, в котором Брайан снимал квартиру. Он не спал. Всю ночь ему не переставая звонили родственники Пэт. Мистер и миссис Эндрюс желали знать, куда она запропастилась. Они хотели увериться, что Пэт доехала к нему в целости и сохранности. Только за час до ее прибытия Брайану сказали, что она едет к нему, и он ждал ее в одной пижаме перед домом на большом каменном крыльце под скупыми лучами апрельского солнца. Он был один.

За этими событиями последовали нелегкие месяцы. Пара перебиралась на временные, порой просто ужасные, квартиры; Брайан то ругался, то безбожно льстил хозяевам каждой из них, чтобы остаться у них дольше, чем на одну ночь. Проблема была в том, что хозяева один за другим отказывались поселить к себе в комнату ребенка. Брайану и Пэт пришлось так трудно, что у них не осталось выбора: Марка нужно было отдать кормилице, пока они не найдут подходящее место, за которое смогут зацепиться. Брайан был сильно раздосадован тем фактом, что Марка нужно было препоручить в чужие руки.

Теперь, под тяжким бременем ответственности, Брайан снова искал работу. Пэт работала в прачечной, так что они могли жить в складчину. Наконец они нашли комнату на Финчли-роуд в Хендоне. В ней была спартанская обстановка, где все, кроме газовой плитки, было общим, но зато комната находилась поблизости от Милл-Хилл, что означало, что они смогут видеться каждый день с Марком. Брайан нашел место в магазине спецодежды, и когда его рабочий день кончался, он начинал бесконечные поиски объявлений о сдаче квартиры. Пэт сопровождала его по вечерам и в выходные дни. Брайан очень уставал — он часто вставал с первыми лучами зари, чтобы искать объявления перед тем, как снова идти на работу.

Алексис пристально наблюдал за жизнью Брайана. Он познакомился с Пэт еще в Челтнеме, а в Лондоне он и его жена были для Брайана вторыми родителями, но они почти ничего не знали о его частной жизни. Для Алексиса, который часто видел Брайана в клубе с бессчетным количеством красоток в мини-юбках, стало сюрпризом то, что у него есть семья, о которой нужно беспокоиться. Видя, как Брайан таскает Пэт по городу в поисках объявлений, Алексис открыл для себя другую сторону своего юного друга. Также он знал, что три вечера в неделю после этого ритуала Брайан покидал Пэт и отправлялся на репетиции в “Bricklayer’s Arms”.

То, как Брайан продолжал оставаться энтузиастом своего дела — это целая история, но свои личные невзгоды он хранил глубоко в себе, и никто из парней не знал, что порой у него были вполне уважительные причины для опоздания. Часто Стю ворчал на то, как Брайан, назначив репетицию на 7 вечера, порой не приходил вовсе. Но на деле Брайан был жестким руководителем, и ему подчинялись все без исключения.

Брайан находился на перепутье. Его новоиспеченная группа обнаруживала большой потенциал, но добиться этого было не так-то просто. Конечно же, если бы не Брайан, никакой группы не было бы вообще. Окидывая свою группу пристальным взором, Брайан видел, что ей как воздуха недостает ударника; они были «перегружены» гитарами, и он нашел отличное решение, как извлечь из этого пользу. Он разработал взаимодействие между собой на своем «Гибсоне» и Китом на его «Хефнере». Упорно занимаясь, Брайан почувствовал, что они в состоянии сыграть не только ведущий и субординированный ритм, но и переплетающийся дуэт, обмениваясь одним соло за другим и создавая гармонию из двух усилителей, когда один проходился по басовым нотам, а другой действовал в высоком регистре. Он знал, что это тяжелая и утомительная работа, но разработка звука группы с двумя гитарами стала со временем их классическим приемом.

Он много говорил об этом с Пэт. Порой это была единственная тема, которая поднимала их дух. Теперь группе нужен был прорыв — Брайан постоянно говорил ей об этом. И этот прорыв был не за горами. 12 июля 1962 г. “Blues Incorporated” были приглашены на свою первую национальную радиотрансляцию в радиопрограмме легкой музыки Би-Би-Си “Jazz Club”. Это было в четверг, и Алексис должен был выступать в “Marquee”. Джаггеру нужно было уезжать с “Blues Incorporated” в качестве певца, но бережливая радиостанция отказалось платить более чем 5-и музыкантам, так что его не взяли. Но во имя ритм-энд-блюза Мик не был покинут и брошен: между Алексисом и Харольдом Педлентоном, совладельцем “Marquee”, было оговорено, что они отдадут в тот день сцену клуба на откуп юной группе с его участием.

Фанаты ритм-энд-блюза расценили все эти события как то, что джаз наконец-то забуксовал. Как только Брайан узнал о том, что будет выступать в “Marquee”, то наконец-то решил придумать для группы название — “Rollin’ Stones”. Он взял его из песни своего давнишнего идола Мадди Уотерса “Rollin’Stone Blues”. (Впрочем, не так давно стало известно, что в Англии в 1956–1961 гг. уже существовала группа с абсолютно тем же названием, но с “g” в конце первого слова.) Хотя Стю и препятствовал этому выбору, все остальные согласились, что Брайан может назвать группу так, как он хочет. Следующим важным шагом было найти ударника для этого важного концерта. Им стал Мик Эйвори, позднее — барабанщик “Kinks”.

До 12-го числа время пролетело незаметно. За день до этого “Jazz News” анонсировал дебют “Rollin’ Stones” в “Marquee”. В тот самый вечер их сет-лист был накорябан на страничке, вырванной из карманного ежедневника Стю. Реакция публики на их выступление была более чем сдержанной, но Брайан отнюдь не был обескуражен этим. Наверное, он был бы еще более счастлив, если бы мог читать мысли одного парня, который стоял и слушал их в “Marquee”. “Blues Inc.” закончили свою запись на Би-Би-Си раньше, чем ожидалось, и их ударник Чарли Уоттс, с которым они уже все были знакомы, пришел, чтобы послушать концерт “Rollin’ Stones”. Он тихонько присматривался к Брайану, Киту и Мику, когда они играли вместе на сцене в первый раз, и был весьма впечатлен.

Концерт в «Marquee» получился в общем-то неплохим. Брайан начал раскручивать группу. Оглядываясь назад, можно смело сказать, что эти дни были, наверное, самыми счастливыми в его жизни. Он чувствовал себя в приподнятом настроении и знал, что он уже кое-чего добился. Брайан даже обсуждал возможность убрать Мика с роли ведущего певца — он хотел, чтобы пел Пол Джонс. И все-таки потом ребята решили оставить Джаггера в группе. Однажды вечером во время репетиции они дружно сказали ему: «Ох, Мик, как же ты плох… но у тебя это отлично получается!» Им нравилось, как Мик забавно и немного нелепо раскачивал головой в разные стороны в такт музыке.

Июль стал переломным месяцем для Брайана еще и потому, что он и Пэт наконец-то нашли подходящий дом на Поуис-сквер в Северном Кенсингтоне. Теперь им можно было забрать Марка от кормилицы. Жизнь в роли отца была для Брайана, конечно же, непривычной и странной, но он принял ее как есть. Более того — он стал отлично с ней справляться. Сам — клубок энергии, он теперь клоунничал перед Марком часы напролет, который активно ползал по квартире и часто лез туда, куда не надо. Брайану было очень хорошо с Марком. Он только однажды разозлился на него — когда Марк неожиданно уполз и стал дергать за ручки его усилитель, который Брайан поставил на полу. Брайан, конечно же, ничего ему не сделал. Он просто взял его и, унося от усилителя, приподнял Марка на расстояние вытянутой руки над своей головой. На руках у своего папы Марк счастливо засмеялся, и хмурый вид Брайана как рукой сняло.

Однако Брайану и Пэт становилось все труднее и труднее преодолевать мелкие раздоры — и в этом была вина их обоих. Для Пэт теперь было не так-то просто ходить с Брайаном в Илинг и слушать, как они играют — Брайан приглашал домой сиделку, и она волновалась за сына. “Rollin’ Stones” привлекали в клуб все большее количество публики, и фаны теперь приезжали послушать их издалека — так же, как когда-то сам Брайан приезжал послушать Алексиса. И их напор не уменьшался, а напротив — рос с каждым днем. Когда владельцы клуба “Flamingo” на Уордоур-стрит «просекли» обстановку и начали проводить у себя собственные ритм-энд-блюзовые вечера, количество поклонников «Роллингов» только утроилось.

В те времена Мик по-прежнему учился в Лондонской Школе Экономики, но еще ничего не решил по поводу своего будущего. Кит был на грани исключения из Сидкапской школы искусств, а Брайан так же работал в магазине спецодежды, все время обманывая свое начальство. Если раньше его еще мучили хоть какие-то угрызения совести по этому поводу, то теперь у него их не осталось совершенно. Деньги, как это повелось, были для него средством удовлетворения музыкальных нужд, в которые теперь входила и плата за репетиционные базы. Спустя два месяца, когда нужно было и кормиться, и платить за квартиру на Поуис-сквер, молодая семья постепенно растрачивала не только финансовые средства, но и саму веру в свою любовь.

Пэт была с ним с тех самых пор, когда он еще только предавался мечтам о славе в Челтнеме. Он знал, что она понимает его. Но теперь, когда мечты понемногу приобретали реальные очертания, их отношения становились все более и более натянутыми. Пэт было нелегко. Любовь и понимание, которых она тщетно ждала от Брайана, сделали ее жизнь еще более трудной, но это одновременно помогало ей оставаться с ним в эти сложные времена. Брайан этого не понимал. Давление обстоятельств было неумолимым. Брайан был единственным семейным человеком среди участников группы. Остальные же были беспечны и беззаботны. Хотя Пэт и не была замужем за Брайаном, ее уже называли за глаза «его старушкой». Брайан часто с подозрением поглядывал из-за этого на Мика. Было время, когда Мик положил на Пэт глаз. Однако та продолжала хранить верность Брайану — несмотря на всяческие пересуды, которые распространял уже гораздо позднее в своих интервью Кит Ричардс. Кстати, Кит не понравился Пэт с первого взгляда.

Впрочем, угроза расставания не переставала отныне мелькать в отношениях ее и Брайана. Чтобы стать нормальным семьянином, Брайану нужно было отрезвиться в своих мечтаниях по поводу «Роллингов». Но он не мог сделать этого, да и Пэт не просила его об этом. Они были просто очень молоды. Расстаться было необходимо. Однажды в конце сентября, когда Брайан был на работе, Пэт собрала вещи, взяла с собой Марка и ушла. У нее не было выбора. Она ничего не сказала Брайану, а просто уехала, оставив прощальную записку.

И снова в жизни Брайана все поменялось. В то же время, как Пэт ушла от него, он сменил место своей работы в магазине спецодежды на отдел электротоваров в супермаркете “Whiteley’s” в Бейсуотере, где немедленно начал погружать свою руку в его кассу. Он переселился на квартиру вместе с Миком и Китом — так, чтобы они смогли всецело сконцентрироваться на группе. Это была двухкомнатная квартира на 2-м этаже трехэтажной трущобы на Эдит-гроув, в конце непрестижной Кингс-роуд в Челси. Случилось то, к чему Брайан и стремился: смена одной семьи со всей ее ответственностью на другую, менее требовательную (до поры — до времени). По крайней мере, наконец-то у него была работа, но он продержался там всего несколько недель. Его начальники в “Whiteley’s” были более дальновидными, чем предыдущие, и вскоре попросили его вон. Он был уволен, но ему повезло, что его не привлекли к суду. Этот опыт помог Брайану увертываться от любой неприятности — так он делал это раньше, и так же он поступал и позднее. Брайан бил на жалость, рассказывая боссам слезливые истории, в которых правду трудно было отделить от вымысла, о том, что он на взводе с тех пор, как его «жена» покинула его, и просил их не звать полицию.

Но отсутствие работы означало отсутствие денег. Вклад Мика состоял в крошечной сумме, которую тот мог отделить от своего еженедельного гранта в 7 фунтов, а у Кита не было доходов и вовсе. Его мать, Дорис Ричардс, присылала ему сумки с едой и раз в неделю забирала их белье в стирку. Стю по своему талону на завтраки, которые он приобретал у худеющих девушек из отдела печатных машинок в химической конторе “ICI”, где он тогда работал, кормил всех. Но Брайану по-прежнему было нелегко держать свой дух в согласии с телом в физическом, моральном и музыкальном плане. Тепленькое местечко в среднем классе могло бы быть его кровным, но Брайан сбежал из дома и уже познал уличные нравы сполна. Однако он совершенно не был готов к полному прозябанию. В следующие месяцы он стал главной опорой их сомнительного существования. Чтобы сохранить крышу над головой и достать хоть немного еды, Брайан начал понемногу приворовывать. Если у него была работа, то там он крал деньги, а если слонялся по улицам без дела — то еду. Он воровал и из близлежащих домов, и забирался в соседние квартиры, собирая пустые бутылки после вечеринок, чтобы сдать их в бакалею на Фулэм-роуд. Но временами случалось, что терпение его лопалось, тогда «Роллинги» голодали.

Чтобы как-то смягчить отчаяние от жизни в этом сыром доме с крысами, отваливающимися обоями и паутиной на закопченных окнах, Брайан начинал валять дурака, соревнуясь с Китом в том, кто скорчит более страшную рожу. Они рисовали безумные рисунки на стенах и вяло оборонялись от поганок, которые росли по углам. Однако Брайан продолжал хранить у себя маленький узелок с деньгами, которые он получал за организованные им концерты в залах на окраинах Лондона. Это были в основном воскресные танцы в церковных холлах, где их плата составляла не больше пары фунтов, которые Брайан неизменно получал в свои руки и потом делил между остальными пятью ребятами. Иногда он откладывал немного сверх положенной каждому суммы для себя, как их менеджер и агент, о чем остальные не знали.

В борьбе с проблемами решимость Брайана только усиливалась. Несмотря на их удачные выступления в “Marquee”, они по-прежнему считали, что страдают от гнета установившейся музыкальной клики, и Брайан забрасывал “Jazz News” письмами, жалуясь на псевдоинтеллектуальный снобизм тогдашнего музыкального мира. Он писал: «Должно быть очевидно, что рок-н-ролл имеет гораздо большую общность с ритм-энд-блюзом, чем последний — с джазом, и что, таким образом, рок-н-ролл — это прямая деградация ритм-энд-блюза, в то время как джаз — это совершенно иная негритянская музыка, интеллектуально более сложная, но менее эмоциональная». В это время дома он упражнялся в игре на гитаре интенсивнее, чем когда-либо, горя нетерпением понять, как создаются ритмы Бо Диддли. Брайан желал перенять саунд Диддли, одновременно стремясь не звучать как бездушный имитатор. Он бесконечно занимался с Китом, подбодряя его, когда тот ленился, на ударную работу. В результате они действительно крепко сыгрались — и не только на гитарах. Играя вместе до тех пор, пока их пальцы не начинали отваливаться, они быстро достигли необычной и мощной инновации на двух гитарах. Часто Брайан так уставал, что просто буквально валился с ног и засыпал со своей гитарой. Однако именно тогда он выучился превосходно играть на блюзовом «харпе», чем немедленно поразил и Мика, и Кита — и чем поразит в недалеком будущем миллионы слушателей во всем мире. Слушая пластинки Джимми Рида и общаясь с Сирилом Дэвисом, Брайан имитировал «ленивый» стиль Рида и практиковал технику Дэвиса по «оттягиванию» и «уплощению» звука. Брайан посещал Сирила на дому, и тогда они вдвоем начинали играть на своих «харпах».

Однажды к «Роллингам» в их репетиционную комнатку постучался неизвестный. Он отрекомендовался им как Кит Норрис, представитель артистического агентства “Cockfosters”. Не медля ни минуты, он выпалил: «Вы сможете хорошо заработать на вашей кантри-энд-вестерновой музыке. Давайте подпишем контракт!» Брайан в эту минуту изменился было в лице, но Норрис продолжал: «Да, я достану вам костюмы, и вы сможете играть на американских базах, понимаете? Вот вам моя визитка». Едва за ним захлопнулась дверь, ребята просто попадали со смеху. С тех пор тогда, когда «Роллинги» теряли присутствие духа, Брайан напускал на себя важный вид и говорил деланным басом: «Я — Кит Норрис, представитель артистического агентства “Cockfosters”…» Этот случай стал отныне в рядах группы ходячим анекдотом.

В октябре Брайан заказал для группы сеанс в крошечной лондонской студии, принадлежавшей джазовому музыканту Керли Клейтону. После записи, вооруженный ацетатом — металлическим диском с лаковым покрытием — он обошел с ним все крупные музыкальные компании, показав его, помимо прочих, представителю “EMI” Невиллу Скримширу, но все они в итоге отвергли его. На некоторое время Брайан впал в депрессию. Конечно же, он расстроился, но по-прежнему был полон желания действовать. В те дни группа бедствовала, и Брайан в прямом смысле слова обменял ацетат на рубашку с плеча одного из своих знакомых.

Иногда «Роллинги» играли в пригородных клубах Лондона. Ричард Хэтрелл, ставший роуд-менеджером группы, вычерчивал маршруты между станциями метро. Группа порой больше тратила на дорогу, чем получала за свою игру. Из-за суровой погоды большинство выступлений отменялись, а те, которые случались, игрались перед ужасно малым количеством народа, что заставляло менеджеров с неохотой расставаться с гонорарами для «Роллингов». Они ездили на концерты на автобусах, неся с собой весь свой скарб и хитро избегая платы за проезд, в то время как Брайан бесстыдно заговаривал зубы кондукторшам. Пассажиры глазели с вящим изумлением на все их оборудование.

Наступил декабрь, и у Брайана начались серьезные проблемы с составом группы. По-прежнему испытывая дефицит в ударниках, группа теперь лишилась Дика, которого Брайан считал очень хорошим басистом. Дик решил уйти и хотел поступить в Королевский колледж искусств. (По злой иронии судьбы, в колледж Дика так и не приняли.) А Брайан снова поместил объявление — на этот раз в “Melody Maker” — о том, что ищет басиста-энтузиаста в сложившуюся ритм-энд-блюзовую группу. На него откликнулся Билл Уаймен. Несмотря на то, что на прослушивании ни одна из сторон не была впечатлена друг другом, он таки заменил Тейлора. «Я им не нравился, — вспоминал потом Билл. — Им нравился мой усилитель».

Проблема с ударником в “Rollin’ Stones” по-прежнему так и не была решена. Иногда барабанил Тони Чэпмен, иногда — Карло Литтл, но это не было подходящим вариантом. Однажды ночью в Илинге Брайан заметил, как Джинджер Бейкер пришел как раз в то время, когда они играли свой последний номер. После этого он подошел к нему и спросил, что он думает об их группе. Джинджер ответил Брайану, что им нужен ударник — так как их нынешний был просто ужасен. Он посоветовал им взять Чарли Уоттса. Несмотря на свою преданность джазу и несколько отрешенный вид за установкой, Чарли играл всегда на хорошем уровне, но уговорить его представлялось непростой задачей. Уоттс попросил у Брайана время подумать, пока он не посоветуется с Алексисом о том, стоит ли ему присоединяться к этой сомнительной компании, которая испытывала перед ним нечто вроде благоговейного трепета. В конце концов он стал одним из «Роллингов».

Как только новый состав Брайана был сформирован, на арену действий вступил агент — один из многих, которые ходили по клубам в поисках талантов. Его звали Джон Мэнсфилд. Совладелец клуба “Ricky Tick” в Виндзоре, Джон обычно приглашал к себе джаз-бэнды, но он слышал так много хорошего об Алексисе, что решил сам сходить в Илинг, дабы увидеть все своими глазами. Он был так впечатлен “Blues Incorporated”, что пригласил их выступить во вторую пятницу декабря.

Джон от кого-то уже слышал о “Rollin’ Stones” и, следуя совету Алексиса, позвонил Стю в “ICI”. То, что Стю был единственным из них, кто имел доступ к телефону, означало, что он стал главным контактером для выступлений. Они получили 12 фунтов, то есть по 2 фунта на каждого и их концерт прошел настоящим штормом, как это уже сделал Алексис за неделю до этого. В ту же секунду, как они «зарядили» свою музыку, все поняли, что в них что-то есть.

Брайан в ту ночь так и не поговорил с Джоном. Мэнсфилд нашел его сам с целью пригласить их на следующую неделю. Но «Роллинги» уже выступали в другом месте, и вместо них сыграли “Paramounts”, позднее ставшие известными как “Procol Harum”. Однако Джон не позволил “Rollin’ Stones” ускользнуть прямо из его рук, и приглашал их в клуб каждую вторую неделю, заставив музыкальную жизнь Виндзора заиграть невиданными доселе красками.

Клуб “Ricky Tick” находился в большом старом 55-комнатном доме, которым когда-то владел бриллиантовый миллионер Оппенгеймер. После того, как это здание сменило многих хозяев, оно окончательно пришло в ветхость. Джон, предвидев удобную возможность, снял его за плату в 16 фунтов в неделю и переоборудовал в нем небольшую площадь под клуб. Одна большая комната с освинцованными окнами и огромным кованым камином стала кофе-баром, а группы играли в комнате для танцев. Декор там был весьма изобретательным. Стены покрывали рулоны черной бумаги; картонные коробки и части кузовов старых «Фольксвагенов» были обернуты войлоком и заменяли скамейки, а люстрами служили упаковки от мороженого “Walls” с отрезанными крышками и цветными лампочками. Последним штрихом были рыболовные сети, поднимавшиеся от пола до потолка.

«Роллинги» имели здесь невероятный успех. В ту первую пятничную ночь их афиша произвела смущение в рядах местных джазовых поклонников — врагов жанра, которые тоже пришли в клуб. Кому-то из них было неприятно, другим — любопытно. Одной из последних была робкая темноволосая 17-летняя девушка-битник по имени Линда Лоуренс, дочь местного строителя. Высокая, стройная, с миловидным личиком, Линда регулярно зависала в «Ricky Tick». Обычно в клубе играли джаз-бэнды, но когда тамошний менеджер объявил о том, что у них выступит группа «ритм-энд-блюз-рок-н-ролла», Линда заинтересовалась. Кроме нее, на тот концерт «Роллингов» пришли еще 5 человек. Еще несколько подтянулись во время самого концерта.

Брайан сразу же привлек внимание Линды своей виртуозной игрой на губной гармонике и показался ей старше остальных ребят. Линда потанцевала с друзьями, а в перерыве Брайан подошел к ней и заговорил. Он был так же робок, как и она. Брайан с энтузиазмом рассказал ей о своей музыке. Действуя наверняка, он предложил ей придти на их концерт в следующий раз, когда они будут там играть. Линда согласилась.

26 декабря 1962 года они провально выступили в клубе “Picadilly”, которым владел занимательный персонаж, в следующем году прочно вошедший в жизнь группы: Джорджио Гомельски. В оставшиеся 5 дней уходящего года им пришлось дрожать от холода в своей окоченелой квартире, постоянно вспоминая об этом своем провале. Чтобы избежать переохлаждения, Брайан беспрестанно играл на гитаре. Голод и скука наводили на ребят невероятное уныние, которое даже не могло развеять их обычное кривляние. Однако Брайан отнюдь не пренебрегал личной гигиеной, что весьма раздражало остальных двоих его компаньонов. Кит и Мик постоянно дразнили Брайана за то, что тот мыл свои жесткие волосы каждый день и потом тщательно сушил голову. Теперь они были у него длинные, и за ними нужно было ухаживать. Наверное, это была извращенная ревность или же подозрительная зависть к тому, что у Брайана всегда был лишний шиллинг для того, чтобы согреть воду на нагревателе, и Мик с Китом начали обзывать его различными жалкими кличками — самой любимой из них была «мистер Шампунь». Со временем причины, из-за которых они обзывали его, изменились, но теперь Брайану было все равно. Он глядел только вперед.

В том году в Британии появилась ливерпульская группа под названием «Битлз», и ее первый сингл “Love Me Do” достиг 17-го места в хит-параде после того, как с ними отказалась заключить контракт фирма “Decca”. “Parlophone” — маленький лейбл, переживавший тогда не лучшие времена, подобрал их, и эти четыре парня с провинциальным акцентом стали самым значительным событием в Англии со времен эпидемии бубонной чумы. Первой реакцией Брайана на них было депрессивное озлобление, но, памятуя о фиаско в “Picadilly”, он не мог не отметить про себя, что те были очень симпатичны. Брайан чувствовал, что «Битлз» повезет в будущем еще больше. Единственная проблема была в одном — он торопился.

Еще перед самым уходом Дика Тейлора группа присоединилась к Национальной Джазовой Федерации в надежде, что этот шаг даст им связи в профессиональном музыкальном мире. Впрочем, считаться с джазом было не так уж и необходимо: ритм-энд-блюз уже смело шагал по Лондону.

Добавить комментарий