Падший ангел c сиськами

Mojo”,  2013

Вневременная икона богемного стиля, Марианн Фейтфулл воспламенила 60-е годы своей красотой и креативной  любознательностью. Но, в то время как новый альбом с сессиями на Би-Би-Си проливает новый свет на её самую раннюю музыку, она рассказывает Филу Сатклиффу о том, как бремя музы стоило ей здоровья, счастья и почти самой жизни: «Я была обесчещена,  я изрядно подмочила свою репутацию…»

 

«О, глянь-ка, Пол Маккартни и Джейн Эшер! И Мик Джаггер с Крисси Шримптон. И Кит Ричардс с… а кто эта парочка средних лет ?» «Мама и папа Эдриэнны Поста». «Кого ?» «Вот этой девчонки – это её пластинка стоит на проигрывателе».

Милая пятничная ночь 27 марта 1964-го, шикарная квартира к северу от Мраморной Арки. Менеджер «Роллинг Стоунз» Эндрю Луг Олдэм и его бизнес-партнер Тони Калдер открывают  вечеринкой в зале её родителей (потому что это дешево и свободно) карьеру начинающей поп-звезды Поста с композицией Мика Джаггера и Кита Ричардса “Shang A Doo Lang” .

А потом открывается дверь… и вошла никто и звать никак, но все вытаращили глаза. «Остальные просто исчезли, — говорит Олдэм. – Она была чистой Грейс Келли и Катрин Денёв, классической недосягаемой англичанкой, невинной, как коробка с Милк Трей  (марка подарочных шоколадных конфет от “Cadbury”),  излучавшая секс-обаяние».

«На ней была приталенная мужская белая рубашка и самые распрекрасные сиськи в мире …», — до сих пор изумляется  Калдер, и его голос по-прежнему звучит приглушенно, когда он вспоминает тот священный момент, происшедший 44 года тому назад. «Эндрю сказал: «Я сделаю из неё звезду». «А я хочу её трахнуть», — ответил Мик».

Смущенная и безответно надеющаяся, что  хозяева принесут что-нибудь перекусить, Марианн Фейтфулл пересекает комнату со своим бойфрендом Джоном Данбаром и его товарищем, а также «связными»  Полом Маккартни и Питером Эшером из “Peter & Gordon”, которые в том месяце достигли  №1 с песней Леннона-Маккартни “A World Without Love”.

Она присела на батарею.  Олдэм поймал её взгляд… «Это странное создание, носатое и угловатое, как какая-то хищная птица, вдруг резко подалось в мою сторону». Но самое нелепое, что в самую последнюю секунду он охолонился, отвернулся назад и начал забрасывать вопросами её бойфренда: «Кто она ? Умеет ли она играть ? Может ли она петь ?» Смущенный Данбар передал своей подружке последний из его вопросов. Та ответила: «Да».

Марианн Фейтфулл сидит у длинного, старого деревянного стола в приемной своего офиса-квартиры  в центре Парижа, который она разделяет со своим давним партнером и менеджером Франсуа Раваром. Большие окна, большие зеркала, пространство, полки с книгами. Кажется, будто это -  одно из тех самых «правильных» местечек, где она могла бы закончить свой путь… Одетая в черное, Марианн находится  скорее в мягковатом, чем в приторно-приятном настроении.  Закаленная годами, она глядит вам прямо в глаза и говорит о молодой себе,  которую она только что переслушала на новом альбоме “Live At the BBC”, где песни перемежаются несколькими интервью с Брайаном Мэтьюзом, записанными между 1965-66.

«Это экстраординарно – слушать, как я тогда говорила, — говорит она с наждачным смешком, реально находясь на столетнем расстоянии от той хрустальной девочки из былых лет. «Очень роскошно. Такое впечатление, что я стараюсь  быть «домашней» – но я еще не знала, как правильно давать шокирующие ответы. Мне потребовалось много времени на то, чтобы понять, что это – большой труд . Потому что это не рок-н-ролл, не мальчиковые штучки».

Конечно же, Олдэм отнюдь ничего не знал о ней, когда попытался изобразить из себя нервного франта с подкатом к ней на вечеринке Поста. Однако за её чистой красотой скрывалась изобильное  богатство души и в некотором роде невинное, несформировавшееся естество.

 

 

 

 

 

 

 

 

Её подростковый период определили Вторая мировая война и экстраординарные характеры её родителей. Они познакомились и сочетались браком в освобожденной Вене. После войны Глинн Фейтфулл, офицер военной разведки, возвратился к лекциям в университете, а затем клонился в сторону к болезненно-идеалистичным стремлением своего отца создать некую «свободную» школу в духе А. С. Нилла (1873-1973, британский новатор в области школьного образования).

Её мать Ева, баронесса Эриссо (которую вспоминают в несколько фривольном плане лишь как отпрыска семьи Захер-Мазоха, типо запатентовавшего торговую марку садомазохизма), во время войны жутко пострадала. Она выжила, но будучи еврейкой, безостановочно испытывала страх перед потенциальной возможностью  высылки в концлагерь. После капитуляции Германии её изнасиловал солдат из русской армии-освободительницы; она застрелила его из его собственного револьвера, в итоге она забеременела, но сделала аборт.

После того, как в 1953-м ее брак разрушился (Марианне тогда было 6 лет), они перебрались в Рэдинг, и Ева решила возгреть в дочери некий особенный дух, в котором, как казалось, большие надежды соединились с фатализмом, а предприимчивость  - с  пофигизмом. Но пока что, как сама Фейтфулл рассказала об этом Дэвиду Дэлтону, соавтору её автобиографии, много лет спустя, эта  17-ти летняя нимфа, очаровавшая Олдэма, все еще была «очень сладенькой девочкой. Не курила, не пила и не употребляла наркотиков, но реально занималась сексом, и мне он нравился».

Обучаясь  в женском пансионате, она изучала поэзию и музыку, старую и новую, с равной степенью рвения. Она могла выехать в Лондон, чтобы посмотреть на Марию Каллас в «Ковент  Гардене» или на Зут Мани в «Марки». Она была очень эрудированна, но странновато отрешена от внешнего мира, что Олдэм и обнаружил, когда сказал ей, что позвонит, чтобы сообщить время и место первого прослушивания. С детским простодушием она ответила: «О, а у нас нет телефона… пожалуйста, пришлите нам открытку».  (Марианн и её мать жили в доме без телевизора и проигрывателя).

Олдэм послал ей телеграмму. В те годы это всегда означало важные новости – хорошие или плохие. «Поп-пение не было чем-то,  широко мне улыбавшимся, — говорит Фейтфулл, еще раз дивясь тем странным дням, что в течение будущих лет превратят  её жизнь в не всегда благополучное стечение значительных обстоятельств, часто лежавших за пределами её контроля:  «Я мечтала о драматической школе или университете. Но когда пришла та телеграмма, то я увидела в ней некий шанс для себя. Я реально хотела уйти из дома. Так я и поступила».

Ох, уж это вербальное  гэлльское  «пожимание плечами»..! Она закуривает «Мальборо» и надевает очки, чтобы взглянуть на треклист альбома с Би-Би-Си. Номер 13: “As Tears Go By”. Она записала его через пару недель, свой первый сингл. Новую песню Джаггера-Ричардса, пересмотренную Олдэмом, с целым оркестром, аранжировку для которого написал Майк Линдер за 2000 фунтов. Их инвестировал Лайонел Барт  (известный по детскому мюзиклу “Oliver!”),  и  в  итоге песня увидела свет, даже несмотря на агонизирующую неопытность всех главных героев.

«Ранее у меня была лишь одна заметная сессия, с Джином Питни, — говорит Олдэм (по имейлу из своего дома в Боготе). А там была нервная Марианн, нервный Линдер и нервный я. Три аквариумных рыбки в плавательном бассейне без воды».

Олдэм вручил Фейтфулл слова, написанные от руки, и проиграл ей демо Джаггера. Но она уже тогда знала, что все будет в порядке, как она говорит сейчас: «Лишь только я услышала английский рожок, игравший первые такты песни». Два дубля, и у них уже был хит – его наивысшей позицией был №9 в июле 1964-го. И юная девушка начала свой отрыв…

Она бросила школу, покинула дом: «Этим я разбила сердце своей матери, конечно же», — говорит она сейчас, хотя тогда она еще не знала об этом. Она едва заметила, как на лето покинула Данбара, когда тот уехал на каникулы в Грецию, и таким образом, оставила  за спиной свой роман с единственным мужчиной, с которым она когда-либо занималась любовью; её первой поп-звездой стал Джереми Клайд из “Chad & Jeremy” (дворянин, если это не легенда).

Потом, без долгих консультаций или советов, Олдэм и Калдер послали её собираться в тур с “The Hollies”, “Freddie  & The Dreamers”, “Gerry & The Pacemakers”, Джином Питни и “The Kinks”. Она ненавидела громкий мальчишеский гвалт автобусов и отелей – «Я была абсолютно напугана, а рядом не было ни души, с кем можно было поговорить» ( в то время как её бестелефонная мать отметила в своем дневнике: «Это естественно, что ты несколько забыла о моем существовании, моя неверная дорогуша») . Окаменелая реакция публики эпохи бит-бума с приемом её тихого сета  в духе «сострой глазки и освистай»  – ей аккомпанировал лишь один акустический гитарист – заставила её «вскоре научиться  вызывать паралич как важную часть моего представления».  А еще она нашла некое утешение в постелях товарищей по путешествию, таких как Аллан Кларк (лидер-певец “The Hollies”) и Питни. «Изо всех тех дикарей, Питни был самым интересным образчиком», — высказывает она свое мнение.

Когда Данбар приехал домой, то немедленно же обнаружил лицо своего ангела из пансиона буквально повсюду. Она естественным образом изменилась. К концу 1964-го роман с Питни просочился в скандальные сводки, и Данбар поехал в Уигэн  в попытке  приостановить тур. Он  сделал ей предложение  руки и сердца, стоя на дамбе.  Джон был её настоящей любовью и она сказала ему «да», но наверное,  даже тогда это было похоже на скрещенные пальчики в сторону ее прошлой жизни.

За длинным столом она размышляет: «Я занималась тем, что я реально хотела… что я реально хотела, как я сама думала. Наверное, я была амбициозной, но не столь явным образом. Амбициозной для того, чтобы узнать, что же было тем, что мне нужно было делать…»

«Я относился к Марианн ужасно, но я не знал ничего лучшего, – говорит Олдэм. — Сборный тур с “The Hollies” – это было не ее место. И как только она мне наскучила, я передал ее Тони». Хотя Калдер и провозглашает себя тем,  на ком в данной плоскости сошлись звезды,  но по крайней мере, он выслушивал все ее музыкальные замечания, когда в начале 1965-го «Декка» решила, что Марианне  следует записать альбом.

«Марианн хотела быть кредитоспособной, так что он должен был стать фолковым», — говорит он. В своей профессиональной жизни Тони не знал ничего, кроме рок-н-ролла, и предполагал, что вскоре возненавидит этот диск. Но он нашел компромисс, сказав ей: «Запиши фолк-альбом и поп-альбом». Она согласилась. Калдер предположил, что позднее утрясет этот вопрос с «Деккой».

Он сконцентрировался на сборке правильного материала для поп-альбома, в том числе с помощью нескольких неортодоксальных и дальновидных специалистов по артистам и репертуару, когда был в Лос-Анджелесе с Джимми Пейджем: «Однажды вечером я не мог войти в наш гостиничный номер, потому что там были Джимми и Джэки ДеШэннон, и они трахались. И вот я взмолился: «Когда вы закончите, то не могли бы написать песню для Марианн ?»  Его толстокожее отношение к делу  принесло некоторы плоды, так как ДеШэннон предложила песню “Come And Stay With Me”, ставшую вторым хитом Фейтфулл (№4 в феврале 1965-го), а еще вместе с Пейджем написала для нее альбомный трек “In My Time Of Sorrow”.

Тем временем, Фейтфулл  при поддержке своего постоянного гитариста Джона Марка и продюсера Майка Линдером собирала народные песни,  однако их одобрительное присутствие лишь более показало, что она «их всех боится».

Хотя Линдер и счел её «очень медлительной  для того, чтобы прочувствовать собственное присутствие», тем не менее, он воздал должное её сильным сторонам: «Она никогда не была замечательной певицей, но она была чудесной создательницей настроения». В свою очередь, Марианна вспоминает: «С Майком я хоть могла поговорить. Он создавал подходящую ауру для моего странного небольшого голосочка».

Наедине с самим собой Калдер полагал, что  фолк-альбом “Come My Way” лишь оттолкнет зрителей.  Вне зависимости от этого, он убедил «Декку» последовать тогдашней уникальной стратегии выпуска обеих альбомов в один и тот же день, пообещав, что каждый из них найдет свою отличную одна от другой аудиторию. «Ну, так она же хотела кредитоспособности, — и продолжает:  – Это и сработало». В том июне её несколько до-«битловский» альбом “Marianne Faithfull” добрался до № 15 – вслед за “Come My Way” с №12.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Её жизнь только еще больше усложнилась. Апрельский выпуск альбомов немедленно предварил её печально знаменитые деньки в номере Дилана в гостинице «Савой» — до ужаса безмолвные бдения, о которых свидетельствует документальный фильм Д.Э. Пеннибейкера “Don’t Look Back”. Знакомство с Диланом застигло её врасплох, что и запечатлела  якобы «скрытая»  камера: «Я  боготворила его, и именно поэтому вела себя столь робко».

Её наблюдения с широко раскрытыми от удивления глазами за Диланом, дымящего сигаретой в лицо Баэз, пренебрегающего  обществом  Маккартни и игнорирующего «Роллингов»,  достигли своей космической кульминации тогда, когда ее новый мир начал потихоньку превращаться в старый. В итоге Дилан попытался подкатить к ней, а она обнаружила себя отшивающей его по одной-единственной причине: Марианна была беременна и через неделю выходила замуж  за Джона Данбара.

Она родила их сына Николаса 10 ноября, но ввиду её семейного и музыкального статуса ее рабочий диапазон  еще не носил  столь четких границ… Марианн прошла и через еще одну перебранку с Калдером: «Мне  предложили  роль  в постановке Джона Осборна “Inadmissive Evidence” («Непозволительная очевидность») в Роял-Корт.  Я очень хотела сыграть её, но за нее предлагали лишь 19 фунтов в неделю, а Тони заставил меня поехать в тур с “The Hollies” за 80. Я еще не могла постоять за себя в достаточной степени».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Калдер возражает: «В своем уголке она воевала за фолк-альбом. Она была настойчива и в этом плане столь же замечательна, как королева  с матюками. И это произошло. Но за “Inadmissive Evidence” она отнюдь не боролась – если бы она сказала: «Ты, ублюдок, я хочу играть в театре», —  то она бы выиграла».

Она уволила Калдера, но её неудовлетворенность музыкальным бизнесом только возросла. Она пользовалась большим уважением со стороны фолк-сообщества со своими непосредственными каверами  на Берта Дженша, Донована и Сирила Тоуни (на диске “North Country Maid”, изданном в апреле 1966-го). Но одновременно в интервью она могла говорить вещи вроде: «В том, чем я занимаюсь, есть некая липа», и называть слова своих песен так: «Ярко выраженная  чепуха – они ужасны, но приносят деньги».

К сожалению, оказалось, что  в отличие от всех своих соперниц, сама она писать песни не может. До наших дней сохранились лишь две её сольные композиции – “Oh Look Around You” и “I’d Like To Dial Your Number” (в виде добивки к современному изданию диска “Marianne Faithfull”).

«Я пыталась добраться туда, где я хотела быть, что было… но я не испытывала уверенности», — она стряхивает пепел, а потом продолжает гораздо более тихим голосом: «Я была такой юной… Слишком юной для того, чтобы иметь ребенка. А теперь у меня есть этот чудный сыночек. Но я не уверена, что сделала правильные выводы…  Во всем. Я любила его, я не хотела без него жить, это правда. Это – одна из причин,  по которой я прекратила  туры. Я хотела другую жизнь. И вот что предложил мне  Мик…»

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Когда я влюбилась в Мика, то мой первый музыкальный период закончился», — говорит она.  Это произошло вскоре после из первой совместно проведенной ночи в “The Sip Inn”, Бристоль, 7 октября 1966-го (как записано в ее автобиографии). И не слишком отделялось по времени от последовавшей за ней единственной ночью с Китом Ричардсом, завершившейся его рекомендациями по поводу того, что ее реальный мужчина — это Мик: «Ну же, сладкая, звякни ему. Он не столь плох, когда ты его получше узнаешь».

К Рождеству она уже заменила Крисси Шримптон на посту постоянной подруги Джаггера. А следующей же весной они переселились на Чейни-Уок, Челси. И вот, как она подытоживает, теперь она передеслоцировала свои  изменчивые  амбиции в сторону образа «сопровождающее лицо Мика»: «Я  была просто Музой. Всегда нелегкая работенка. Не обязательно счастливая. Потому что ты не справляешься, сколь бы лестным это не казалось… Удовлетворения она не приносит».

Её миссией стала музыка Мика Джаггера и «Роллинг Стоунз». Но, подозревая, что «они занимались очень важным делом, более важным, чем я», это обнажило в ее душе некое  «чувство  бесполезности». В интервью Эндрю Тайлеру из “NME” в 1974-м она сказала: “Попытка сдерживать саму себя и отсутствие работы – это было ужасно. Это практически  меня разрушило».

«Уверен, что для Марианны Мик был работой  на полный день, —  резюмирует Олдэм, — он всегда был таким. Я говорю это с уважением к нему, так как чтó еще можно ожидать от Мика Джаггера ?»

«Я не отдалилась от музыки полностью, понимаешь, я… взяла небольшой отгул и занялась кучей наркотиков», — объясняет она.

Но потом, абсолютно против течения своей драмы, на сцене появилась «Сестра Морфин» — миниатюрный шедевр, положивший начало её взрослой артистической жизни как в плане авторства, так и исполнительства. Внезапно фолк –худышка и поп-инженю написала: «Вот здесь я лежу, в своей больничной кровати… Вскрик скорой помощи звучит в моих ушах….», и: «Эй, сестра Морфин, лучше застели мою черную постель».

Что еще ? Голос начал свой «вояж на юг» в сторону к зрелому, надтреснутому, просоленному саунду среднего возраста, который Том Уэйтс описал как «призрачное масло на скрипучих воротах».

А к тому времени, как она написала эти строчки, она всего лишь один раз нюхнула героин: «Это история. Я вложила в этот персонаж всю себя».

Признавая некую взаимовыгоду от профессии Музы, она иронизирует: «Это пришло после того, когда ты сполна одарила вниманием Мика и других. Я  начала учиться реальной музыке. О да, я знала, что «Сестра Морфин» — это была очень особенная штучка. Она представляет собой… правду. Мою реальную правду. Вот почему я стала записывать пластинки, которые я записала, всю свою оставшуюся жизнь».

Она записала и итоговую «сторону 1» этого сингла, песню Джерри Гоффина и Барри Манна под названием “Something Better”, в Лос-Анджелесе и Лондоне вместе с Джаггером, Раем Кудером, Чарли Уоттсом и Джеком Ницше (фортепиано и продюсером). «Декка» издала их в феврале 1969-го, даже не прослушав «сторону 2». А потом, как  неибежное следствие, когда на улицах уже шумели моторами грузовики с новой порцией товара для музыкальных магазинов на новую неделю…  какой-то сотрудник случайно проиграл себе эту песню, испугался и издал распоряжение об изъятии всего тиража из оборота. Скорее всего, до прилавков  дошло всего штук 500 этих «сорокапяток».

Фейтфулл почувствовала себя разбитой. Её лучшая работа не прошла ценз у её собственной рекорд-компании. Даже успеху её Офелии в спектакле с Гамлетом — Николом Уильямсоном в “Roundhouse”  не удалось поднять горестный настрой Марианны. Она потеряла бодрость духа,  и – грустная ирония – еще глубже зарылась в наркотики, особенно в героин. Она словно замерла на одном месте, подставляясь под безудержную атаку все новых  и новых невзгод: нарко-обыск в «Редландс», мифы  мстительных адвокатов, выкидыш, аресты за хранение конопли, вероломство Джаггера и её самой, смерть Брайана Джонса.

Когда они прибыли в Австралию, чтобы снимать «Нед Келли» в июле 1969-го, она попыталась покончить с собой, проглотив 150 таблеток снотворного Туинал. Это стало началом  их долгого и мучительного расставания. Как весомо описано  в ее автобиографии: «Я все отталкивала  и отталкивала Мика, пока в конце концов он не потерял терпение».

К весне 1970-го, теперь вместе с 4-х летним Николасом, она снова переселилась к своей матери, в “Yew Tree Cottage” около Олдуорта,  Беркшир – изначально подарок  Еве от Джаггера.  «Я вернулась в реальном отчаянии, — говорит она,  пробивая  “Mojo” своим сверх-пристальным взглядом Старого Морехода и  при это тщательно взвешивая каждое своё слово. «Мне казалось, что я вконец проигралась. Частью потому, что не видела себя в традиционной роли жены с 4-мя детьми, в отличии от Мика. Мне нужно было выздороветь. От смерти Брайана и всего этого… Я реально не понимала… Я по-прежнему выздоравливаю. Я могу, я знаю. Но это требует много времени. После того нарко-ареста, девушка в меховом коврике и все такое, я реально была обесчещена,  изрядно подмочив свою репутацию». Воспоминания о тех событиях подвигают ее даже на озвучку еще одной довольно  старомодной фразы: «Я ужасно заботилась о своем добром имени. Да, и это означает только то, что по натуре я — феминистка».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Возвращаясь в 1970-й, Джаггер одарил ее визитом и довел до слез, спев ей “Wild Horses” («Я видел, как ты страдала от скучной, ноющей боли»). Она не вернулась к нему и пробежалась через еще несколько романчиков. А потом она решила вконец «оторваться» и закончила на «стене» в Сохо (прибежище героинистов), недосыпая и ширяясь чем угодно, что могли ей предложить друзья и министерство здравоохранения Британии. Хотя… иногда она ехала домой к своей матери, чтобы поесть и принять ванну.

Но в итоге долгожданное исцеление настигло все-таки её, или лучше сказать, их серия. В музыкальном плане — с обнаженными эмоциями в “Broken English” (1979): «Мне нужно было показать, кто я такая а самом деле. Даже если бы после этой попытки я умерла, во что я верила, если честно». А потом, в конце 80-х, она избавилась  от героиновой зависимости. И наконец, в 2006-м она перенесла удачную операцию по поводу рака груди.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Она закуривает еще одно «Мальборо» и заявляет: «Сейчас я уже 20 лет как не занимаюсь активным саморазрушением».

И тем не менее, данные материи требуют всегдашней бдительности. В том числе и такси, которое уже ждет её, чтобы увезти на осмотр к доктору.

Она встает и жалуется: «О, дорогой, эти брюки спадают! Я потеряла столько килограмм…» С несокрушимым отсутствием каких-либо комплексов она поднимает свою блузу, чтобы рассмотреть свой животик, которым выглядит довольно аккуратненьким.

«Должна идти!» Она уходит прочь, безо всяких дальнейших сбоев в плане своего гардероб – по крайней мере, перед тем, как спуститься вниз по лестнице  и исчезнуть в недрах авто, что терпеливо стояло у входа.

 

Добавить комментарий